Муна хмыкнула, пожав плечами:
– Каждый из нас чего-то лишился, но мы боремся, а она… она как… как мёртвая.
– Правильно Муна говорит, – вновь сказала Найра. – Зови Лони, и отправляемся. Захочет – догонит вплавь.
– Вот-вот, – добавила Калу̀. – Не желает жить – только навлекает на всех гнев Богов.
– Верно! – подхватили другие. – Отплываем!
– На топях никто не останется! – вдруг обрывисто гаркнул чей-то трескучий голос – будто с хрустом отломилась сухая ветка. Однорукий старик Яс, всё это время молча сидевший под навесом, медленно повернулся к женщинам и обвёл их тяжёлым взглядом, всем своим видом показывая, как же он устал от этих разговоров. Морщины глубже обычного избороздили его лицо, ссохшееся, будто печёный корень мангра.
Гаркнул одно слово – и замолчал. Яс вообще был не из говорливых, но старейшину в племени почитали. Он единственный застал на своём веку прежний, цветущий Лакос. Одного слова Яса оказалось достаточно: женщины притихли.
Мужчины вообще предпочитали не вмешиваться, им по сути было всё равно. Девушка с необычной внешностью и правда поначалу вызвала у них интерес, но ненадолго. Парочке смельчаков новенькая сразу дала от ворот поворот. А ну её, овчинка выделки не стоит. Уйдёт она или останется, им от этого ни прибудет, ни убудет.
Выслушав вердикт старейшины, Муна снова пожала плечами и вернулась к своей работе. Нита хорошо знала, что означает этот жест: думайте, как хотите, но меня вам не переубедить. Она давно свыклась с упрямым нравом сестры. Обе они славились сильным характером. Чего-чего, а упорства им было не занимать. Но, в отличие от молчаливой Ниты, Муна часто заводилась с полуслова. Их родители погибли с наступлением Большой Воды, когда Муне едва исполнилось три года, и двенадцатилетней Ните пришлось заменить ей мать.
– Идут! – вдруг крикнул длинноволосый парнишка, чинивший рыболовную сеть на берегу.
– Надо же, уговорили, – недовольно буркнула Найра.
Ни на кого ни глянув, Аламеда молча взошла на плавучий остров за Лони. Найра и Калу̀ перешепнулись. Нита проследила за Аламедой взглядом и, ничего не сказав, обрубила камышовую верёвку. Остров дрогнул на лёгкой волне и покорно поддался размеренному течению Большой Воды.
Каждый раз, пускаясь в долгое плавание на поиски нового пристанища, старались держаться мелководья, ближе к тем местам, где длинные вёсла доставали до дна – так легче было встретить на пути какой-нибудь клочок суши – и к тому же безопаснее. На большой глубине, поговаривали, обитали настоящие монстры, а на маленькой – и чудовища были мельче, с ними получалось совладать. Поэтому вёслами не только гребли и отталкивались ото дна, ускоряя движение, но и оборонялись. В открытых водах нередко таились монстры пострашнее лупоглазой вьельзевуллы. Ходили слухи об огромных океанских медузах, которые проглатывали и переваривали целые лодки. Кто-то верил, кто-то нет, но глубину проверяли непрестанно.
Порой Большая Вода играла с людьми злую шутку. Мутная и непрозрачная, она таила на дне пропасти и огромные овраги. Бывало, плывёт себе гребец, ничего не подозревает, отталкивается веслом ото дна, а оно вдруг как провалится – и полетит человек в воду. А там подводное течение хвать – и унесло… Нита хорошо это знала и теперь пыталась объяснить Аламеде безопасный способ гребли, но, кажется, та слушала вполуха.
Пришла ночь, смешались краски неба и воды, гребцы оставили свои вёсла и заякорили остров.
Аламеда долго не могла уснуть. Она лежала на спине, укрывшись грубым рогожным одеялом, и гадала, какая из звёзд на небе является её прежним миром. Высоко над головой сияли две луны: одна, словно отражение другой. В племени поговаривали, будто вторая появилась на небосклоне с приходом Аламеды. Та не понимала, что это могло означать, но почему-то чувствовала себя связанной с этим небесным светилом. Будь здесь старая колдунья и наставница Ваби, она бы всё объяснила, но Аламеда была одна.
В ту ночь ей приснился странный сон, вернее, проснувшись, она уже знала, что никакого сна на самом деле не было. В её дремлющее сознание проник кто-то, и она говорила с этим человеком. Бледнолицый мужчина с пронзительными серыми глазами задавал ей вопросы, а она отвечала. Не могла не ответить, будто пойманная им на крючок, словно глупая рыба. Он спросил, как она себя чувствует и как её зовут, а затем – знакома ли она с Лиз…
– Лиз… Да, я помню Лиз… – ответила Аламеда. – По её вине я умерла.