– В «Голубом Лесу» её обследуют лучшие специалисты. Не беспокойтесь. Мы будем сообщать вам о ходе лечения раз в месяц… – я хотел было объяснить ей наш график индивидуальных телефонных собеседований с родными, но миссис Родрик опять остановила меня.
– Ну что вы, доктор, не стоит затруднений, мы полностью полагаемся на вас. Верно, Бенджамин? – обратилась она к мужу, который всё это время молча стоял позади неё и с большим любопытством разглядывал мою коллекцию парусных кораблей, занимающую открытый стеллаж вдоль одной из стен кабинета.
– Конечно, дорогая, – ответит он, лишь на секунду оторвав взгляд от английского флагмана «Мэри Роуз», чтобы вежливо мне улыбнуться. – Наша бедная Лиз… Нам остаётся только принять волю Господа, который всё же сжалился и послал нам вас, доктор.
Одним словом, Родрики дали мне понять, что Лиз теперь – полностью моя забота, а за средствами дело не постоит. Впрочем, они могли себе это позволить. Как я позже выяснил, Миссис Родрик не так давно унаследовала приличный капитал от своей тетки и к тому же готовилась вот-вот породниться с влиятельной американской семьёй. Так что она уже имела замашки вновь испеченной богачки. Доктор Арольд, заведующий и совладелец клиники, недвусмысленно намекнул мне, что я должен во всём потакать её желаниям.
Признаюсь, при первом взгляде на Лиз я не заметил ни малейшего проявления болезни. Единственное, что бросилось мне в глаза, была её необыкновенная красота и то, насколько сильно девушка отличалась от матери и старшей сестры. В ней напрочь отсутствовало столь очевидное в них чувство превосходства над окружающими. Лиз выглядела намного проще и скромнее Нэнси. Кремовое платье, хоть и было ей слегка велико и словно досталось с плеча старшей сестры, шло ей необыкновенно. Я никак не мог отвести взгляд от обильных мягких складок, выходящих из-под тонкого ремешка, который стягивал её стройную талию, и распрямляющихся на нежной груди.
Каждый раз во время моих с Лиз последующих бесед, проводившихся в рамках терапии в моём кабинете, я с наслаждением наблюдал игру огненных бликов от зажжённого камина на её светло-ореховых, ниспадающих мягкими волнами волосах. И точно так же путались в этих мягких прядях солнечные лучи, когда она прогуливалась по лесу в сопровождении сиделки, а я наблюдал за моей прекрасной пациенткой из окна своего кабинета.
Ярко-голубые глаза Лиз вовсе не были глазами больного человека. Я отметил это сразу, да и позже, наблюдая за ней, мог только восхищаться ими. Они живо вспыхивали при взгляде на заснеженные горы, окружающие клинику; заинтересованно останавливались на мне, когда я говорил о чём-то для неё новом; смеялись, лучась тонкими линиями, в то время как наш привратник показывал ей фокусы; но вместе с тем смиренно опускались, когда родители говорили о её дальнейшей судьбе. Лишь во время приступов эти глаза становились чужими и отсутствующими…
Из-за болезни Лиз пришлось оставить факультет теологии. Она училась прилежно, хоть и без особого рвения, но, видимо, ни преподавателям, ни отцу так и не удалось наполнить эту светлую головку чрезмерной религиозной моралью, и мыслила Лиз на удивление независимо и свободно. Она была на редкость образована, знала греческий и латынь и всё время между приступами проводила за чтением разнообразной литературы. Лиз буквально осаждала нашу библиотеку. Ей нравились французские классики и немецкие философы, она с удовольствием читала журналы о путешествиях, а потом расспрашивала меня, доводилось ли мне бывать в тех местах, но вот о своих поездках рассказать ей было нечего: Лиз никогда раньше не выезжала за пределы Штатов.
Признаюсь, в какой-то момент я даже испугался всё нарастающих во мне чувств к моей новой пациентке, но чем больше я убеждался в них, тем сильнее росло во мне желание вылечить её.
Я находился тогда на взлёте моей врачебной карьеры. Я был молод и успешен, но за всё время учёбы, долгих стажировок, службы в военном госпитале в годы первой мировой войны и усердной врачебной практики у меня не было времени на то, чтобы просто влюбиться. Разве мог я представить, что в возрасте тридцати трёх лет моё сердце будет внезапно замирать от одного лишь смеха этой девушки и мучительно саднить во время обострений её болезни.
А приступы, к сожалению, оказались реальностью, а не преувеличением родителей, как я понадеялся при первом знакомстве с Лиз. Она виделась мне человеком совершенно нормальным, но вскоре я стал свидетелем проявления её загадочной болезни. Её посещали странные видения, как наяву, так и во сне. Лиз говорила, что ей являлась она сама, и эта другая она вызывала в моей пациентке бесконтрольный страх. Больше всего её пугали глаза своего двойника: тёмные, миндалевидные и совершенно чужие. А порой Лиз начинала бредить и говорить не своим голосом о вещах, не имеющих никакого отношения к окружающей действительности. Внезапно она словно выключалась, выпадала из этого мира, твердя что-то несвязное в полубреду. Чаще речь шла о болотах и живущих в них чудовищах. Кроме того, приступы сопровождались и физическим недомоганием. Каждый раз после страшного сна или видения она не могла подняться с постели, жаловалась на головную боль и общую слабость.