– Зачем ты пришёл? – спросила Аламеда и села на другой край лодки, не глядя в мою сторону. Её голос тут же отрезвил меня. Тихий, но вместе с тем сильный и мелодичный, он не походил на мягкий и чистый голос Лиз.
– Я хочу, чтобы ты покинула сознание Лиз, – ответил я.
Она повернулась и без слов посмотрела на меня. Я заглянул в её чёрные глаза. Возможно, мне показалось, но в них промелькнуло сочувствие. Она так и молчала, а я всё смотрел в эти глаза и вдруг понял, что передо мной больше нет Лиз, я глядел на настоящую Аламеду. Точёные скулы и правильный тонкий нос. Губы, словно лепестки дикой орхидеи, гладкие чёрные волосы и смуглая оливковая кожа изящных рук. Прекрасная индейская девушка сидела передо мной и молчала.
– Оставь мне Лиз, – повторил я почти с мольбой.
– Не могу, – ответила она. – Лучше не мешай мне, тебе всё равно ничего не изменить.
Незнакомка смотрела с холодной обжигающей решительностью, затем поднялась и пошла прочь. Она ступала по воде и чем дальше удалялась, тем больше принимала знакомые мне очертания. Волосы и кожа светлели, походка становилась всё более лёгкой.
– Лиз, Лиз! – я бежал за ней по берегу, поднимая ногами брызги, пока видение не исчезло за переплетёнными кронами деревьев. Меня знобило, из груди вырывались всхлипы.
Я очнулся от холода. Вода в ванне давным-давно остыла, меня колотила дрожь. Я вытерся и поскорее забрался под одеяло. Клаус прав, думал я, снова засыпая, Лиз и её болезнь сводят меня с ума…
14. Дневник Лиз
Дневник Лиз попал мне в руки, когда всё уже было позади. Если бы я только знал, что творилось тогда в её душе, я поступил бы иначе и не стал бы слушать советов моего друга Клауса Майера. Но, к сожалению, знать я этого не мог. Не ведал я и того, что происходило в новом корпусе «Голубого леса». Нет, не подумайте. Это было самое лучшее и комфортабельное здание клиники. Туда помещали особенно состоятельных пациентов, но душа Лиз, запертая в этом красивом доме, страдала больше прежнего.
Записывая свои воспоминания, я вдруг подумал, что мой рассказ будет неполным без взгляда самой Лиз на события тех тяжёлых для нас обоих дней, поэтому решил привести здесь некоторые выдержки из её тетради.
Из дневника Лиз.
30 июня
Я сижу в кресле, возле зарешеченного окна. Кто-то побеспокоился о том, чтобы оно не выглядело по-тюремному. Чугунное кружево причудливой ковки с вплетёнными в него виноградными лозами, видимо, должно внушать пациенту, что перед ним трельяж, поддерживающий растущий снаружи виноградник. Но решётка всегда останется решёткой, как её ни украшай. За нею белеют вдалеке вершины гор, колышутся от вздохов ветра макушки сосен и лиственниц, проносятся в стремительном полёте птицы…
Моя новая комната даже лучше прежней: просторнее, светлее, с богатой обстановкой. На стенах – импрессионистские пейзажи, а в вазах – всегда живые лесные цветы. Они прекрасны и будут ещё пару дней источать сладкий аромат, но, на самом деле, уже мертвы. Порой я ощущаю себя таким цветком, а порой – животным в зоологическом саду. Оно заперто в клетке, на стенах которой нарисованы деревья и реки, должные заменить зверю естественную среду, а снаружи, из-за решётки, тянутся к нему живые ветви и слышится журчание настоящих водоёмов.
Золотая клетка… чтобы держать подальше от людских глаз позор семьи… С наследством мамы и замужеством Нэнси родители могут себе это позволить. Теперь они богаты. Папа, наконец, отреставрирует церковь и пристроит высокую башню. Такую, как всегда хотел – на зависть соседям-баптистам. А Нэнси получит долгожданный билет в высшее общество. Сестра так к этому стремилась. Впрочем, думаю, её чувства к Тому искренни и она вышла за него не из-за денег. Порой я завидую ей. Нэнси может любить и быть любимой, может следовать за своим избранником, куда пожелает. А я… Разве есть у меня право на любовь? Я даже показать свои чувства не смею, чтобы не обременять здорового человека душевнобольной поклонницей…