Мы как раз сидели с ней на скамье, каждая в своих мыслях, когда я увидела доктора Ланнэ. Он проходил вдалеке с одной пациенткой. Я помнила её. Испанка, родом, кажется, откуда-то из Андалусии, она обладала невообразимо длинным именем. Кармен Исабель Алькала Бандрес. Но мы, пациенты, звали её просто Кармен. Она была ещё молодой и красивой вдовой, немного за тридцать – ровесница доктора Ланнэ. Чёрные вьющиеся волосы, заколотые в высокую причёску, непослушно выбивались и обрамляли тонкое смуглое лицо. Тёмные, почти хищные глаза и орлиный профиль совсем не портили её, а, наоборот, подчёркивали необыкновенную испано-арабскую красоту. Я помню, она хорошо пела фламенко. Настолько хорошо, что слушая её, мне даже захотелось научиться играть эти мелодии на гитаре.
Кармен лечилась от депрессии, связанной с безвременной кончиной её мужа. С первого дня, как я познакомилась с ней, она была в трауре: носила неизменные чёрные платья и кружевные накидки, которые, впрочем, ей очень шли и подчёркивали её статную осанку. Видимо, доктор Ланнэ весьма преуспел в лечении, потому что сеньора Алькала Бандрес в ту минуту, когда они проходили мимо, была без траурной вуали и весело смеялась, держа его под руку. Конечно, она не из безнадёжных, как я. Её недуг легко излечим. Кармен ещё будет жить полной жизнью, влюбляться и влюблять в себя. Вон как Ланнэ смотрит на неё…
Она даже не заметила меня, а ведь мы довольно неплохо общались, хотя её английский, как и мой испанский оставляли желать лучшего, в отличие от испанского доктора Ланнэ. Он хорошо говорил на нескольких языках и, наверное, сейчас рассказывал Кармен что-то увлекательное. Как прежде рассказывал мне…
Он увидел меня… В тот миг, когда наши глаза встретились, в моём сердце всё затрепетало. Я едва не поднялась, чтобы шагнуть ему навстречу, несмотря на присутствие Анны, но его скупой кивок, издалека, заставил меня замереть на краю скамейки… Они уходили всё дальше, а я так и сидела с напряжённой спиной и сердцем, разрывающимся от боли, ожидая, что Артур вот-вот вернётся. Закончит свой разговор и непременно подойдёт. Но он даже не оглянулся…
Две фигуры удалялись в сторону лесного массива, а по моим щекам беззвучно текли слёзы. Как и теперь. Я пишу эти строки, а непослушные капли размывают ещё не высохшие чернила…
Не буду больше ничего писать, потому что пообещала себе никогда впредь не думать о нём…
15. Кармен
– Девочка очень похожа на вас, взгляните, – сказал я по-испански, рассматривая снимок темноглазого ребёнка с копной упругих кудряшек на голове. Кроха, по-взрослому насупившись, смотрела на фотографа.
Моя собеседница, в чёрном глухом платье и чёрном же кружеве в волосах, всё это время бессмысленно смотревшая в окно за моей спиной, по которому струились косые капли осеннего дождя, наконец тяжело опустила взгляд на подкрашенную акварелью фотографию.
– Оттого я и не могу её полюбить, – ответила она, скорбно прикрыв глаза. Между двух угольных бровей пролегла острая вертикальная морщина. – Вот если бы она была похожа на Хавьера, а не на меня… хотя нет… Что бы тогда изменилось?
– Позвольте себе узнать её. Ну же, взгляните получше.
Молодая женщина с острыми скулами и тонким, с горбинкой, носом взяла фотокарточку и несколько минут рассматривала её. Узкие кисти рук с единственным перстнем на безымянном пальце слегка подрагивали. В покрасневших чёрных глазах неподвижно стояли слёзы.
– Кажется, она чем-то недовольна, – внезапно проронила моя собеседница. Уголки её губ слегка дрогнули, словно сомневаясь, устремиться ли вверх в улыбке, или снова вытянуться в линию. – Хавьер точно так же смотрел – исподлобья – когда был чем-то недоволен. Но он подолгу не злился… Не умел. И мне не позволял. Когда я по какой-то причине обижалась на него, он хватал гитару и начинал петь фламенко… – женщина опять устремила взгляд в окно, а пальцы правой руки медленно постукивали по левой кисти, будто отбивая ритм услышанной где-то музыки.
– Возможно, в вашей дочери есть гораздо больше от Хавьера, чем вы думаете, – осторожно сказал я, снова переключая её внимание на фотографию. – Почему бы вам не попробовать написать ей небольшое письмо? Буквально несколько строк. А ваши родители ей прочтут.
– Трёхлетнему ребёнку? – растерялась собеседница, неуверенно смотря на меня, но в глазах словно шевельнулось что-то.
– Конечно. В этом возрасте дети, как правило, уже довольно хорошо понимают человеческую речь, – улыбнулся я, и уголки её губ всё же устремились вверх.