Единственное, что немного тревожило меня – дорога до деревни Энгелберг проходила через сквер, прилегающий к новому корпусу клиники. Другой пригодной тропы, чтобы спуститься в долину, не было. Арольд под страхом увольнения запретил мне приближаться к этому зданию, но, в конце концов, какова вероятность, что я непременно встречу там Лиз. И потом, могу же я сопроводить за покупкой свою пациентку, которая спустя три года наконец-то решилась снять траур.
– Знаете, я последовала вашему совету и написала Эвите письмо, – сказала Кармен, когда мы вошли в сквер.
Я предложил ей взять меня под руку, потому что она то и дело спотыкалась на своих каблучках, идя по посыпанной мелким щебнем дорожке. Кругом прогуливались немногие пациенты, с медсёстрами или без, и я, словно попав на место преступления, искал глазами Лиз, но её среди них не было.
- Только боюсь, я для Эвиты теперь никто, – вздохнула Кармен, продолжая начатый разговор. – У неё никогда не было матери. Нужна ли я ей? Сможет ли она простить мне, что я её бросила?
– Эвита слишком мала, чтобы таить на вас обиду, – ответил я. – Вы возвращаетесь в правильный момент. Пользуйтесь им сейчас. – Ещё год-два, и вам будет намного сложнее сблизиться с девочкой. А когда Эвита подрастёт, вы расскажете ей историю вашей любви, и она обязательно поймёт, каково вам было после потери мужа. Вот увидите, ваша дочь ещё сама сбежит в семнадцать лет со своим избранником, следуя примеру отца и матери.
Тут Кармен засмеялась. Впервые за всё время нашего знакомства мне довелось услышать её открытый грудной смех. Я смотрел на неё почти с восхищением и гордился тем, какого прогресса она смогла добиться. Если мы продолжим в этом направлении, к Рождеству, вероятно, Кармен вернётся домой, к своей дочери.
В тот самый миг я и увидел Лиз. Она сидела на скамье в компании старшей медсестры и смотрела на меня. Нежная и очаровательная, как полевой цветок, хотя глаза её выглядели какими-то пустыми.
Сердце моё бешено забилось. Я больше не слышал того, что мне говорила Кармен, и готов был сию же минуту подойти к Лиз, как вдруг заметил убийственный взгляд медсестры, угрожающе нацеленный на меня. Я замешкался и отвёл глаза, продолжая машинально ступать по дорожке и всё дальше удаляясь от промелькнувшего и недосягаемого видения. Спиной я чувствовал – она до сих пор смотрит, но скрепя сердце убеждал себя, что не должен оборачиваться. Иначе зачем были все эти мучительные месяцы, в течение которых я пытался забыть её.
Если говорить точно – четыре… Четыре месяца я гнал от себя мысли о ней. Получалось плохо, вернее, не получалось совсем. Я старался как можно больше работать, с головой погружаясь в заботы моих пациентов, лишь бы заполнить ту пустоту, которая образовалась в моём сердце с потерей Лиз. Я много читал и даже сел за новую книгу, в которой подробно описывал классификацию депрессивных состояний и методы их лечения. Любая конференция или слёт врачей не обходили меня стороной, я старался бывать везде, чтобы занять каждую минуту своего времени. Помню, как я вдохновился тогда выступлением Карла Юнга и его «Психологическими типами».
Ночные видения меж тем так и не покидали меня, приходя с завидным постоянством. Я старался их не замечать, принимая на ночь сильную дозу снотворного. Но порой мне всё же снилась настоящая Лиз, наши прогулки по лесу и нескончаемые партии в шахматы, беседы о книгах и путешествиях. А с пробуждением в ушах ещё звенел звук её чистого голоса и слегка неумелых гитарных аккордов.
Мне пришлось смириться с тем, что я болен ею, но я не имел права отягощать её нелёгкое состояние ещё и своей болезнью. Ей будет лучше без меня.
Я так и не обернулся… а должен был…
Спустя пару часов, я зашёл в свой кабинет и, отодвинув ящик стола, отыскал в нём письмо Лиз, которое она отправила мне через Патрика четыре месяца назад. Я перечитал записку. В груди что-то тоскливо сжалось. Правильно ли я поступаю, или совершаю чудовищную ошибку?
Утром доставили почту. Из примечательного было только письмо от моей матери, которая рассказывала, как идут дела у родных, и выражала надежду, что я приеду домой на Рождество. На одном из оставшихся конвертов я узнал свой собственный почерк. Это было отправленное мною несколькими месяцами ранее письмо Шварц-Гаусу, в котором я делился с ним своими взглядами на лечение Лиз. Оно до него так и не дошло, а потому вернулось отправителю. Впрочем, я этого ждал. Слишком много минуло времени, а ответа так и не последовало. К тому же через секретаря я знал, что мой работодатель до сих пор находится в разъездах по Южной Азии. Пытаться поймать его в каком-то одном месте – всё равно что ловить ветер.