Внезапно возле меня оказалась цыганка. Из-под красного вылинявшего платка свешивались длинные косы с вплетёнными в них монетами, на плечах лежала изрядно износившаяся клетчатая шерстяная шаль. На вид женщине было лет сорок пять. Ещё неглубокие, но сухие морщины собрались в уголках её быстрых, с хитринкой, глаз.
- Господин, голубчик, хочешь, погадаю? – она говорила с лёгким венгерским акцентом. Кэлдэрарка, подумал я. Цыгане-ремесленники, котляры, они кочевали после войны по Европе в поисках работы. Мужчины мастерили котлы и чаны, а женщины промышляли гаданием.
Я отрицательно мотнул головой, достал из кармана двадцать сантимов и, не останавливаясь, кинул цыганке. Она ловко поймала монету, но не отстала.
– Господин, а золотой, добавь ещё денежку – погадаю. Всю правду расскажу, что было, что будет – ничего не утаю.
Слышал я о цыганских фокусах. Эти ловкачи при помощи внушения горазды раздеть человека до нитки, но я с их кухней был знаком не хуже. Вдруг мне даже стало любопытно, что она придумает.
– Ну, погадай, – я кинул ещё монету и раскрыл ладонь.
Гадалка принялась водить по ней своими узловатыми пальцами. От их шершавого прикосновения и вида грязи под неровно обстриженными ногтями меня передёрнуло.
– Вижу… несчастная любовь… неодолимая преграда… страдания… – бормотала она и вдруг остановилась, глянула на меня с опаской и сомнением, ещё раз посмотрела на мою ладонь и в страхе отстранилась, как от зачумлённого.
– В чём дело? – не скрывая досады, спросил я.
Цыганка в спешке достала из кармана монеты и сунула их мне в руку:
– Я не возьму твоих денег, ты говоришь с мёртвыми. Иди своей дорогой.
– С кем? – усмехнулся я. – Ты ошиблась, гадалка, не с мёртвыми, а с душевнобольными, я психиатр.
- Нет-нет, людей с покалеченной душой я тоже вижу, их много вокруг тебя, но ты связан с мёртвыми, – она повернулась и быстро зашаркала стоптанными ботинками в тишине безлюдной улицы, и только монеты в косах бряцали в такт её шагам.
– Ну, ступай, – я пожал плечами. Видимо, разочаровалась, что не удалось обдурить случайного зеваку.
Я пошёл к вокзалу, и вдруг меня как водой окатило: Аламеда… Мёртвая Аламеда является мне во снах – вот с кем я говорю! Я развернулся, ища глазами тонкий, в лохмотьях, силуэт – цыганка едва скрылась в переулке.
– Постой! – прокричал я, переходя на бег. – Да подожди ты!
В одну секунду я вдруг осознал, что сейчас, возможно, смогу найти ответы на все мои вопросы. Я снова услышал звон монет, вплетённых в волосы цыганки и в следующий миг увидел её на узкой улочке, стеснённой двумя рядами невзрачных каменных домов. Гадалка ускорила шаг, боязливо оборачиваясь, но я догнал её.
– Что ты увидела? – спросил я, стараясь отдышаться. – Скажи мне, это очень важно.
– Держись от меня подальше, – ответила она, пятясь и оглядываясь по сторонам – в переулке мы были одни.
Я выгреб из кармана горсть монет и протянул ей.
– Я просто хочу понять, что со мной происходит… Я вижу сны… Объясни мне их значение.
Цыганка стояла, в нерешительности косясь на монеты.
– Пойдём, я угощу тебя ужином, – предложил я, кивнув на грязную дверь соседнего трактира. – Мы просто поговорим.
– Сперва деньги, – сказала она.
– Разумеется, – я высыпал всю горсть ей на ладонь.
Мы зашли в маленькое тёмное помещение. Пол, как и дверь, был грязный, пахло кислятиной. За столиками сидели не самые опрятные работяги, пили вино и ели свой ужин. Трактирщик оглядел нас с сомнением, хмыкнул и указал кивком на свободный стол в самом дальнем углу, возле заляпанного чем-то окна. Кто знает, что он там себе придумал.
Нам подали сомнительно пахнущий гуляш и немного чёрствого хлеба. Женщина жадно принялась за пищу, словно никогда не ела таких «деликатесов». Я отправил в рот сухую краюху: мясо не внушало доверия, зато цыганка прикончила свою порцию в считаные минуты. Мне совсем не хотелось рассказывать ей о беде, приключившейся с Лиз, и о моих метаниях, но я всё же вкратце поведал ей о содержании своих снов. В душе тут же зашевелились сомнения: ну что может знать эта уличная мошенница? Отчаяние толкнуло меня довериться первой встречной. Стоит ли делиться с ней самым сокровенным? Я уже решил было расплатиться и уйти, но цыганка вдруг заговорила.