В сочельник я находился в клинике. Родителям сказал не ждать меня на Рождество. Сослался на занятость, хотя на самом деле почти все мои пациенты разъехались по домам, но я даже мысли не допускал о том, чтобы оставить Лиз одну. К счастью, заведующий и большая часть персонала тоже отсутствовали, а значит, я мог надеяться на долгожданную встречу. Арольд, предвидя мои намерения, приставил к Лиз сразу же двух медсестёр. Старая Анна, по слухам вот уже тридцать лет вообще ни разу не покидавшая «Голубой Лес», за что-то невзлюбила меня с первого дня, как я появился в клинике. Зато вторая, молоденькая Мария, возможно, и не питала ко мне безоговорочной симпатии, но хотя бы коршуном не смотрела и к тому же была болтлива. Я попросил её зайти ко мне в кабинет под несуществующим предлогом: разобрать бумаги выписавшихся. С работой она справилась очень быстро: делать особо было нечего.
– И вот ещё что, Мария, – сказал я, когда она закончила, – у меня до сих пор лежат документы миссис Родрик. Передайте их доктору Арольду, ему они могут пригодиться. Кстати, как у неё дела?
Медсестра замялась немного, поправляя рукой свои короткие, осветлённые по моде волосы. Видимо, Арольд запретил персоналу обсуждать со мной состояние Лиз, но природная болтливость Марии взяла своё.
– Бедняжку так и мучают навязчивые сны, но теперь гораздо чаще, чем прежде, – сказала она, пожав покатыми плечиками, – а дневные приступы мы видим каждый день. Доктор Арольд уже несколько раз менял препараты. Она с них такая кроткая, тихая, но от приступов они не спасают. Бедная девушка, болезнь оказалась сильнее её. Подумать только, столь стремительное ухудшение и в таком молодом возрасте…
– Прежде Лиз очень помогала музыка, – прервал я щебетание Марии. – Она и сейчас играет на гитаре?
– Бывает, по вечерам, едва уймётся головная боль, но недолго. Побренчит чуток и убирает инструмент… А как раньше играла, помните? Часами сидела…
– Да, великолепно играла… Постойте-ка, – я сделал вид, будто внезапно спохватился, – где же они… куда я их задевал… Ах вот, на днях пришла посылка из Штатов на её имя. Внешняя упаковка с адресом совсем намокла от снега и раскисла, я её выбросил. Вот, внутри были ноты и пластинка. Передайте Лиз, она, наверняка, обрадуется посылке. Возможно, у неё снова проснётся желание поиграть на гитаре.
– Конечно… Я передам, – сказала Мария, забирая документы и подарок. В её голосе прозвучало сочувствие: кажется, она не поверила мне, но пожалела.
Праздничный ужин накрыли в общей гостиной главного корпуса. За длинным столом, украшенным по центру ёлочными композициями из живых сосновых веток с гирляндами и стеклянными шарами, собрался персонал и оставшиеся пациенты обоих отделений. Старшая медсестра предусмотрительно посадила меня и Лиз по разные его концы, ещё и на одной и той же стороне, так чтобы я вообще не смог увидеть её из-за голов сидящих между нами людей. Повара «Голубого Леса» превзошли самих себя, приготовив к сочельнику потрясающее фондю, но даже пряный аромат белого вина и мускатного ореха не смогли пробудить во мне аппетита, достойного этого вкуснейшего блюда. Весь вечер я ловил малейшие движения на дальнем конце стола, чтобы хоть краем глаза увидеть Лиз, но мне пришлось довольствоваться лишь созерцанием изящных кистей её рук, которые изредка тянулись к какому-нибудь блюду или поднимали бокал с водой. Я не видел её лица, но чувствовал, что она сама иногда смотрит на меня сквозь всех разделяющих нас пациентов и их медсестёр.
Больных увели в десять вечера, как полагалось по распорядку, сразу же после рождественского пирога. Лиз, будто нарочно, окружили другие пациенты и сопровождавшие их медсёстры, и мне так и не удалось встретиться с ней взглядом, но я заметил, как же стало ей велико её прекрасное кремовое платье – она очень сильно похудела. Внезапно Лиз сама обернулась, словно ища кого-то глазами. Наши взгляды встретились, и я понял, что искала она именно меня. На полсекунды я почувствовал себя невероятно счастливым, пока вычурный чепец Анны, вновь не загородил её от меня. Ничего Лиз, продержись ещё немного, скоро я избавлю тебя от Аламеды, подумал я, глядя ей вслед.
Все разошлись, прислуга убрала гостиную от остатков недавнего пиршества. Я сидел в одном из кресел, составленных вокруг камина, и пил бренди с мистером Бейтсом. На столике перед нами стояла початая бутылка. Отец Патрика лично приехал в клинику, чтобы отвезти сына домой на Рождество, но тот наотрез отказался. Холёное, с аккуратной густой бородой лицо железнодорожного магната, его безупречный костюм и аристократические манеры выдавали в нём очень состоятельного человека и крупного дельца, не привыкшего к уступкам. Бейтс несколько дней ругался с сыном, но так и не смог уговорить его на поездку.