Старика до сих пор разбирала досада, но ему не оставалось другого, как принять моё приглашение отметить Рождество в клинике: вернуться в Англию к сочельнику он бы уже не успел. Компанию нам составил один пожилой немец, приехавший в «Голубой Лес» навестить свою жену, пациентку Арольда, которая по состоянию здоровья не могла поехать на праздники домой. Мы немного поговорили о погоде, политике, местных нравах и прочих толком не интересующих никого из троих вещах, затем немец стал клевать носом и тихо засопел, а Бейтс начал допытываться у меня, каковы успехи в лечении Патрика. Я в общих словах рассказал ему о наших достижениях, и наконец разговор зашёл об «извращённых» пристрастиях молодого человека, коими отец именовал писательство и преступную любовь.
– Поймите, мистер Бейтс, я не могу принудительно лечить вашего сына от того, от чего он не хочет лечиться, – сказал я, пытаясь пробить стену условностей, которой огородил себя консервативный аристократ. – Это не алкоголизм и не белая горячка, не агрессивное поведение. Эти его склонности не представляют угрозы для общества, поэтому только пациент может решить, желает ли он избавиться от своих пристрастий или нет. И если гомосексуальность я ещё могу считать отклонением и лечить при согласии Патрика, то его писательское призвание, увы, неизлечимо.
– Но он мой единственный наследник! – возмутился слегка захмелевший от виски Бейтс, и его борода затряслась от негодования. – Я хотел ввести Патрика в состав акционеров Большой западной железной дороги! Вы представляете, какой выйдет скандал, узнай партнёры о его порочности? А это дурацкое сочинительство? Ну мы же с вами понимаем, доктор, бессмысленные писаки не способны дать никакого заработка.
– Здесь я могу с вами поспорить… – возразил я. – Патрик пишет весьма занимательные книги…
– Умоляю вас! Не Диккенс же он, ей-богу! Да и какой из писателя делец? Его же сожрут конкуренты и не подавятся!
– Единственное, что могу посоветовать вам, мистер Бейтс, – это принять сына таким, какой он есть, – сказал я с осознанием того, что нагнетаю на себя немалые проблемы с Арольдом. – Возможно, тогда Патрик сблизится с вами и сам захочет помогать вам в ведении дел.
– Эх, – досадливо махнул рукой железнодорожник, расплескав при этом виски, – пока его голова забита писательской ерундой и порочными помыслами, в делах он совершенно бесполезен. Сестра Патрика понимает в них больше, чем он – вот у кого расчётливое чутьё и коммерческая хватка. Любого проныру за пояс заткнёт.
– Так почему бы вам не ввести в правление её саму?
– Женщину? Да вы смеётесь! – воскликнул Бейтс, глядя на меня с негодованием.
– Вовсе нет, – невозмутимо ответил я. – Сейчас женщины с большим успехом проявляют себя в исконно мужских областях…
– Ну уж нет, – прервал он меня, весь сотрясаясь от возмущения, – я не потерплю этих суфражистских разговорчиков! Эмансипация женщин и прочий бред… И этому человеку доверили лечение моего сына! Доктору Арольду придётся объяснить мне это обстоятельство!
– Патрик поступил к нам с белой горячкой, от чего успешно вылечился, – заметил я хладнокровно. – А в остальном каждый доктор может иметь собственные убеждения, которые никак не влияют на ход основной терапии.
– Вы врач и должны быть образцом морали, а не разносчиком новомодных идей! – Бейтс поднялся и, демонстративно стукнув пустым стаканам о столешницу, спешно вышел из гостиной.
Громкий звук разбудил задремавшего у огня немца, он на секунду поднял на меня сонный, осоловелый взгляд и снова засопел.
Глупо получилось. Я усмехнулся про себя. Не стоило затрагивать тему эмансипации… Кто тянул меня за язык? Теперь проблем с Арольдом не оберёшься… Ну и бог с ним. Разве это единственная моя беда? Я допил виски под ровный храп немца и ушёл к себе в кабинет.
Ещё никогда я не встречал сочельник с таким грузом на душе. Мне не только светило увольнение – теперь я знал, что один могу помочь Лиз, хотя толком ещё не представлял, как именно. Сегодня мы были с ней так близки – всего лишь на расстоянии обеденного стола, но вместе с тем казалось, будто между нами пролегла непреодолимая пропасть…
Мне не хотелось возвращаться в свою пустую квартиру, и я решил заночевать прямо в кабинете, на диване. Возможно, сказались вино, выпитое за ужином, и две порции виски – усталость сморила меня. Ещё какое-то время я сидел в кресле у камина и смотрел на блики пламени, размышляя о мистериях Юнга и своих визуальных странствиях в загадочный затопленный мир.