Аламеда быстро вскарабкалась по сучковатым выступам, но едва достигнув входа, прямо у себя над головой она услышала щебет. Аламеда замерла, скользя глазами по веткам, и вдруг увидела серую птицу, та посмотрела на девушку и снова чирикнула. Выходит, ей не показалось… Птицы запели.
Она уже хотела постучать, как вдруг дверь открылась. Видимо, Арэнка тоже удивило птичье пение: его заинтересованный взгляд блуждал по листве.
– Аламеда? Что ты здесь делаешь? – смутился он. В глазах мелькнула растерянность.
– Я знаю, как сделать, чтобы судно не опрокидывалось на волнах, – проговорила она в спешке, – пойдём к берегу, я покажу тебе. Нужно спешить с отплытием, птицы запели – значит, Мокрун больше не защищает чащу.
Арэнк продолжал стоять в проёме, молча смотря на Аламеду и словно не понимая, о чём та говорит.
– Арэнк, ты слышишь меня? – она тревожно вгляделась в его лицо. Вдруг взгляд соскользнул вглубь хижины. Аламеда отшатнулась: лоскут чёрных волос мелькнул на цветном покрывале. Муна… Она… она провела здесь ночь…
Что-то сродни раскаяния и ревности заполнило сердце Аламеды. А чего было ждать? Там, на озере она сделала свой выбор, Арэнк же теперь сделал свой. Не вечно же ему бегать за ней.
– Извини, ты спал… я пойду… – Аламеда попятилась к спуску, стараясь не подать виду, что заметила, но по его глазам читала – он понял.
– Внутри корпуса лодки нужно поставить бочки с водой, они помогут противостоять волнам, взгляни на изображения, нарисованные на песке… – лепетала она спускаясь, а сама едва пересиливала дрожь в голосе.
Арэнк всё молчал, провожая её тоскливым взглядом, который будто бы говорил: ты пришла слишком поздно, Аламеда…
24. В таборе
Конец февраля выдался на редкость морозным. В иные годы в эти дни уже набухали почки магнолии, а теперь деревья ещё спали. Накануне даже выпал снег. Ровно два месяца я тщетно пытался найти Лулу. Цыганка была единственным человеком, кто сумел догадаться о том, что случилось с Лиз. Только она могла мне помочь. Подняв повыше ворот пальто и обмотавшись по уши шарфом, я целыми днями бродил по улицам Цюриха в её поисках, но той будто след простыл. Я расспрашивал местных, нет ли где на окраине стойбища цыган, приставал к бродягам, но все смотрели на меня, как на помешанного и только отмахивались.
«Они сегодня здесь, а завтра там: кочуют…» – сказал мне один нищий, принимая монету.
Я и сам не знал, зачем ищу её, но отчаяние заставляло делать хоть что-нибудь. Хвататься за любую ниточку. И Лула была единственной, кто мог, по крайней мере, понять меня, но сколько бы я ни искал, о цыганке не было ни слуху, ни духу. Вероятно, табор уже давно оставил здешние края.
За два месяца я лишь однажды слышал о Лиз, случайно встретив на городском рынке в середине января Марию, болтливую медсестру из «Голубого Леса». Она приезжала в Цюрих к родственникам и первой заметила мою физиономию в торговых рядах, однако порадовать меня ей было нечем: состояние Лиз продолжало ухудшаться. В последующие полтора месяца я больше ничего не слышал о моей бывшей пациентке, хоть и пытался писать коллегам, но те не отвечали.
Как ни странно, сны с Аламедой стали редки, и я их почти не помнил. Это настораживало. Нехорошее предчувствие не оставляло меня: вдруг она уже осуществила задуманное и завладела телом Лиз? А две недели назад безысходность толкнула меня на отчаянный шаг. Я решил снова ввести себя в транс, несмотря на наш с Аламедой уговор, и вернуться в заводнённый мир, чтобы узнать, не ушла ли она уже оттуда.
Я видел её. Аламеда до сих пор была там, но, кажется, мысли о мести соседствовали в её голове с какими-то другими – вот почему она снилась мне реже. Странно, я желал ей смерти, но вместе с тем, у меня не получалось её ненавидеть. А фантастический мир, в котором она жила, поражал моё воображение всё больше и больше. В тот раз на берегу затопленного леса я видел прекрасное судно, вырубленное из ствола какого-то неимоверно огромного дерева и расписанное странными символами. Я не смог удержаться, чтобы не потрогать его, не рассмотреть поближе. Корабли манили меня с детства, с той же поры я собирал коллекцию их миниатюрных копий. Прежде она занимала целую стену в моём бывшем кабинете, теперь же деревянные модели с парусами из хлопка и льна лежали в ящике, в съёмной комнате. Я так и не распаковал их.