На свет божий вылез смятый лист бумаги.
Выхватив письмо из рук девочки, граф пробежал его глазами. Потом еще. И еще. Наконец, опустив руку с письмом, мотнул головой:
— Мерзавец!
— Шлавино? — уточнил Бартоломеус, невольно протянув руку к письму.
— Да, — кивнул граф и спрятал листок за пазуху. — Этот урод хочет меня запугать.
— Позвольте, но зачем он украл девочку?
— Он просто трус, — пожал плечами Эдельмут. — Не посмел напасть на меня самого и украл девочку, чтобы меня шантажировать. Но он меня не запугает.
— Шантажировать? — взглянул Бартоломеус. — Но каким образом?
Эдельмут пожал плечами.
— Позвольте мне, ваше сиятельство, прочесть письмо, — Бартоломеус снова протянул руку.
Отдав послание, граф отошел к своему коню. Конь, доставшийся ему от Шлавино, был действительно хорош: тонкие ноги, длинная белоснежная грива, черные бархатные глаза… Граф ласково гладил по холке коня, достойного носить только аристократа.
— Пауль?
Мальчик подбежал.
— Возьми Марион к себе в седло. До Шлосбурга недалеко, скоро мы будем…
— Однако, ваше сиятельство! — Бартоломеус опустил руку с прочтенным посланием. — В записке Шлавино требует вашего немедленного приезда к нему в замок. В противном случае Эвелине грозит смерть!
Граф со вздохом обернулся.
— Эвелине грозит смерть в любом случае, дорогой. А для меня эта поездка — явная ловушка. Разве ты не видишь, как Шлавино все проделал? Нужна ли ему эта девчушка? Да нет, конечно. Ему нужна моя — моя! — жизнь. Наверняка он пытался нас догнать. Наверняка он увидел меня в обществе двух вооруженных рыцарей. Само собой, струсил и… — Улыбаясь, граф развел руками. — Самое легкое было — захватить девочку. А потом настрочить послание: дескать, приходите, ваше сиятельство, в мой замок Наводе, заберите свою дочку, а заодно и потолкуем. Далее он нападет на меня со всеми своими оборотнями… заставит проглотить одну из своих колдовских конфет… Или подсыплет мне в вино свой соглашательный порошок — и предложит согласиться на такой расклад: он остается графом, а я становлюсь слугой для подтирания полов. Ну нет! На эту его удочку я не попадусь!
Граф решительно направился к своему коню.
— Пауль, ты готов? Вот проворный слуга. Я подарю тебе три гульдена, когда мы приедем в Шлосбург, и ты сможешь купить себе…
— Ваше сиятельство!
— Да? Что еще, Бартоломеус? — Взгляд Эдельмута был холоден.
— В послании говорится, что если ваше сиятельство не прибудет в замок Наводе в пятницу… — Голос Бартоломеуса прерывался от волнения, лицо было бледно. — В пятницу до наступления темноты… вашу дочь убьют!
— Если она к тому времени сама не умрет, дорогой мой Бартоломеус, — растянул губы в улыбке Эдельмут. — Ты ведь знаешь: она страшно слаба — а тут бедняжку посадили в седло и везут через болота, через реки, под дождем… Удивлюсь, если она вообще еще жива.
— Ваше сиятельство! — Глаза Бартоломеуса сверкнули гневом. — Это ваша дочь!
— Правда? А ты в этом уверен? — Граф улыбнулся еще шире. — У меня лично есть серьезные подозрения, что это не так. Умирающий слуга в бреду наговорил сам не зная что. После чего из сиротского приюта и забрали одну из девочек, имя которой — Эвелина — и возраст случайно совпали с таковыми моей пропавшей десять лет назад дочери. Подумаем здраво: куда более вероятно, что эта девчонка — просто дочь грязной нищей, подбросившей своего выродка на порог монастыря. Да и если посмотреть, — граф криво усмехнулся, — она и держится-то не по-графски: тихий голос, взгляд долу…
На какое-то время между говорившими воцарилось молчание.
Пауль и Марион, слыхавшие разговор, сидели в седле притихшие, не смея пошевельнуться.
Рука графа нервно постукивала рукояткой хлыста по колену, губы продолжали дергаться в презрительной усмешке.
Бартоломеус пристально смотрел на лес.
С опушки леса прокуковала кукушка.
— Осмелюсь напомнить вашему сиятельству… — прорезал тишину голос Бартоломеуса. Он выглядел спокойным, лишь руки были сжаты в кулаки до синевы. — Эвелина все еще считается вашей дочерью. А значит, долг вашего сиятельства как отца и рыцаря… — Бартоломеус поднял глаза, — и рыцаря… — вызволить вашу дочь из рук колдуна и убийцы. Иначе Шлавино, а также эти господа, — проговорил он со значением, кивнув он на спутников графа, — сочтут вас трусом.
Последние слова Бартоломеуса произвели необычное действие. Улыбка сбежала с уст Эдельмута, он выпрямился и с тревогой оглянулся на спутников, расположившихся в ожидании на полянке под деревом. Йоханн фон Танненбаум тотчас же помахал рукой. Мартин фон Берг улыбнулся.