Он приложил ухо к груди бледного как смерть Бартоломеуса. Услыхал тихий, но отчетливый стук.
— Боже упаси меня, — вскочил он на ноги, — чтоб я когда-нибудь!.. и куда-нибудь!..
Ступая прямо по пыльным останкам недавно бесновавшихся здесь вампиров, он в ярости разбивал оконные стекла мечом: необходим был свежий воздух для больного.
Ужасающий ли звон осколков, или и вправду свежий воздух подействовал благотворно, но уже скоро Бартоломеус открыл глаза, приподнялся на локте.
Посмотрев сквозь Вилли, он пробормотал:
— Я… что… уже вампир?
— Вампир… — Прикрыв ладонью глаза, Вилли затрясся в неудержимом смехе пополам со слезами. — Вампир…
И заорал, как сумасшедший:
— Такой же, как я, ты вампир! Вставай, чтоб тебя! Живой! И проживешь еще… Сколько лет прожил твой дедушка?
— Он умер совсем молодым, — Бартоломеус озабоченно поглядел на лезвие меча, сверкавшее в утреннем солнце. — На двести девятнадцатом году жизни…
Новые шмотки позаимствовали из сундука Упыря. Старые лохмотья просто стряхнули с себя на пол. Чем можно было, перевязали раны.
— Ах ты… Жози… Барти! — прослезился Вилли, увидав, что сделалось с товарищем после битвы с вампирами.
— На себя посмотри, — буркнул тот, одеваясь в просторную шелковую рубаху — Какой ниткой тебя зашивать, чтоб под цвет лица подошла?
Разобрав заграждение перед дверью, выбрались в коридор. Повсюду в разных позах валялись мертвецы с оскаленными клыками. «Мертвые», увы, только до захода солнца.
Тут Вилли остановился. Странно улыбнулся.
Вдруг с остервенением рванул за ноги ближайшего мертвеца и — «Помогай, что ли!» — поволочил в залу с разбитыми окнами.
То же было проделано со вторым… пятым… десятым вампирами.
Солнце щедро заливало залу своими лучами. И куча мертвецов, наваленных друг на друга, быстро превратилась в груду праха.
Когда истлел последний, оба вздохнули с облегчением.
— Наверняка еще в подвалах есть, в подземельях, в сараях… — Бартоломеус высунулся в окно. — Но с ними мы можем разобраться позже. А теперь…
Вперед, вперед, на поиски птицы, сидящей в темнице! Ничто им больше не помеха! Еще немного — и они высвободят достойного графа из камеры, из замка, из плена…
— А КЛЮЧИ?!
Пришлось перерыть всю груду праха из пыли, черепов и медных пряжек. Связка ключей была выужена из кучи песка, называвшегося ранее Кровавым Клыком.
Кляц! — кляцнули напоследок зубы верного слуги, пытаясь удержать хотя бы уж ключи. Но при этом неудачно стукнулись друг о друга — и рассыпались мелким песочком.
Вздохнув, Бартоломеус отряхнул ключи от праха. Не повезло парню, что стал вампиром. Тоже, верно, был раньше христианином.
Крайнюю башенку на востоке замка найти было нетрудно. Правда, чтобы достигнуть ее, нужно было пройти немало зал и галерей, спуститься и снова подняться не по одной лестнице.
Несмотря на слабость, вызванную потерей крови, Бартоломеус летел как на крыльях.
Конец! Всему! Еще немного — и граф, его господин, отец Эвелины, снова станет человеком!
— И-и-хо-хо-хо-хо!.. — раздалось знакомое из конюшни со двора.
Гнедой дурачится. Бартоломеус улыбнулся.
Глядя на друга, расплывался невольно в улыбке и Вилли Швайн. Где, черт бы ее побрал, эта пресловутая темница с птицей?
Отпиралась дверь… вторая… третья… Все, что угодно, находилось внутри — но ничего, хоть сколько-нибудь похожего на птицу.
Разве что чудо в перьях, висевшее кверху ногами на потолке.
Или «птичий глаз» — бабочка с симметричными кругами на крыльях.
Или аккуратно засушенная летучая мышь в рамке с цветочками — может, мама, может, тетя Упыря.
Четвертая… Пятая… Два скелета в рыцарских доспехах одиннадцатого столетия. Играют в шахматы. Не будем им мешать.
Шестая… Седьмая…
Вот два гроба, в них — два монаха. Те самые, не правда ли? Про которых — гобелен. Под саванами — тайна. В кого превращаются монахи, умершие от укуса вампира? Мы знаем. Бедняги. Но хотя бы оба были отомщены. Вот, вот, на стене! Два портрета в траурной рамке: один с благородным профилем и желтыми клыками, другой внешне — вылитый дядя Кровавого Клыка. Подпись под портретами: «Приняли мученическую смерть».
Восьмая… Девятая…
Да где же он — достойный вельможа, смелый рыцарь граф Эдельмут?
Вот тут-то и раздался откуда-то сверху пронзительный, полный душевной тоски… нет, не крик. Клекот.
— Слышишь?.. — остановились оба искателя. — Слышишь?.. Не крик! Клекот!
Не крик, а клекот! — взлетали по ступенькам ноги в узких штанах и кожаных сапожках.