— Только не надо раскисать. А то как вы будете играть свою роль? Не с красными же глазами. Сейчас дойдем…
Они медленно шли сквозь торговые ряды, наступая на разложенную под товарами солому. Веял холодноватый осенний ветерок; оживленно торговались одетые в теплые шерстяные платья горожане и горожанки.
Двое мальчишек, обняв громадную тыкву, тащили ее домой.
Одетый в синий кафтан горожанин покупал своей дочери плетеную куклу в красном платье — глаза у девочки светились от радости…
— Сейчас переоденемся, набелим щеки мелом… Помните одно: как только ваш батюшка узнает, что его верного слугу Бартоломеуса хотят казнить, он сразу же, тут же велит его освободить. Честное слово! Есть ли о чем плакать?..
Так дошли они до театральной повозки. Эвелина несколько успокоилась. Настолько, насколько могла она успокоиться вообще. Она почти ничего не замечала вокруг себя. Перед глазами стояло лицо Бартоломеуса, когда она видела его в последний раз. Там, у ворот города, когда…
«Что же вы думаете, ваше сиятельство. Важные дела не делаются наскоро. Ну…» Он наклонился и, улыбаясь, ласково погладил по голове несчастную свою госпожу. Выпрямился, подмигнул Марион, махнул Паулю — и…
Больше она его не увидит никогда. Разве только завтра, стоящим у деревянного креста — руки связаны за спиной, под ногами дрова…
Нет! Увидит! Увидит!
Ах, как трудно было взять себя в руки! Но Эвелина вытерла слезы и решилась думать только, только об одном: поскорее переодеться и играть пьесу.
Крепко стиснув зубы, девочка поднялась по ступенькам в фургон. Рука ее покоилась в кармане, сжимая синюю конфету.
Внутри повозки сидела Марион. Вид у нее был несколько ошарашенный. Она уже была одета в свое черное «монашеское» платье, но еще не накрашена.
— Не будем ей говорить, — шепнул Пауль.
Однако, оказалось, Марион уже все известно.
— Ох, ваше сиятельство! — Сползши с сундука, на котором сидела, она бросилась обнимать ноги Эвелины. — Ох, ваше сиятельство!..
Вопреки опасениям Пауля, Эвелина не разрыдалась заново. Стиснув зубы еще крепче, она отвернулась и еле слышно промолвила:
— Одеваемся. Наверно, уже скоро начало…
Но Марион не унималась.
— О, бедная, бедная моя госпожа!.. Что же теперь будет? Славный, хороший Бартоломеус… Ему уже ничем не поможешь!
Пауль досадливо сморщился.
— Ты ошибаешься, Марион, — все так же тихо и спокойно проговорила Эвелина. — После того как мы сейчас сыграем пьесу… и орел превратится в графа Эдельмута… самозванца Шлавино свергнут. А на его место поставят…
— О нет, ваше сиятельство, так не будет! — По лицу Марион градом потекли слезы. — Он… этот Понс… он велел убирать декорации!..
— Что?
— Велел снова запрягать лошадей! Потому что… — Марион громко высморкалась. — Потому что… Он услыхал, что граф Шлавино в городе… и ищет тех актеров… ну, тех самых… то есть нас. Которые поставили пьесу про него… Мы уезжаем!
В груди у детей похолодело. Они переглянулись.
В это время в фургон вошел сам Понс.
Удивительно, что лицо у старого актера не было перекошено от испуга. Мало того, он еще и насвистывал веселую песенку.
— Знаете, чему я радуюсь? — спросил он, солнечно улыбаясь. — Тому, что нас еще не повесили. Граф Шлавино в городе! Подумать только! Откуда я мог знать? Я был уверен, он сидит безвылазно в своем замке Наводе, в каком-то там подземелье, и балуется, как болтают, черной магией. А он здесь!
Понс принялся деловито передвигать сундуки.
— Все бывает в жизни. Чего я только ни повидал на свете. Главное, — подмигнул он детям, — вовремя удрать. Мы ничего не теряем, — объяснил он, узрев удрученные лица. — Почти ничего. Разумеется, лучше всего заплатят за эту пьесу жители славного, но несвободного города Альтбурга. Однако, увы, это связано с опасностью. Надо смотреть правде в глаза. Конечно, я не смерд графа Шлавино, но тем не менее он меня повесит. Повесит-повесит! — заверил он, взглянув на молчащих детей. И снова подмигнул. — Если успеет. Мы сей же час уезжаем.
— Но, господин Понс!.. — простонал Пауль.
— Вернее, сию же минуту. Пока вы там бродили, мы с Хенриком уже запрягли лошадей. Марион, что ты не переодеваешься обратно в свое платье? Не носи просто так дорогой костюм — я купил его за десять гульденов в монастыре Святых Пигалиц.
— Милый, милый господин Понс!.. — взмолилась Марион.
— И сразу скажу, куда мы направляемся. — Руки Понса ловко сматывали конскую упряжь. — Мы направляемся прямиком в графство Грюнталь. Это такое графство — слава Богу, далеко от этого несчастного Альтбурга. Если дорогу не развезет, через недельку прибудем. Ух и развернемся там! Денежки так и посыплются в жестянку, вот увидите. Я уже все продумал. Прежде всего, сменим имена — и свои, и сценические. Для пущей безопасности. Ну, к примеру, матушка Молотильник буцет называться матушкой Холодильник. А? Хорошее имя, сам придумал. Эвелина будет Эмелиной, граф Шлавино — бароном Соловьино… А главное — показывать пьесу в свободных городах. Там народ вольный, сам себе хозяин, на шуточки про графов смеется до икоты… Да что с вами? — осведомился Понс, вглядевшись в лица детей.