— Шлавино посмеет меня остановить? — Граф насмешливо скривился. — Меня? Графа Эдельмута? Да он наверняка уже дал стрекача — как только увидел, что колба с гомункулюсом пуста и…
— Простите, но с точки зрения труса я рассуждаю несколько иначе. До тех пор, пока ваше сиятельство никто не видал, а значит, никто пока не знает о вашем… гм… распревращении, у Шлавино есть шанс… э-э… простите, прикончить нас — и дело с концом. И боюсь, он приложит все силы, чтобы им воспользоваться. Так вот, конфеты — сильное его оружие. Так было один раз с гнедым… Но я расскажу позже. Не хочу каркать…
Кони взбирались по холму. Сидя в седле перед Бартоломеусом и слушая его разговор с отцом, Эвелина глядела по сторонам. В глубине леса, с обеих сторон лесной дороги щебетали птицы. Перелетая с ветки на ветку, каркали вороны.
Вдруг девочке стало не по себе. Холодный пот выступил на лбу. Ей представилось, что вороны — на самом деле не вороны, а слуги графа Шлавино. И что, сидя на ветвях, они внимательно следят за всадниками. Представилось так явно, что Эвелина в испуге схватилась за рукав Бартоломеуса.
Но тот, взглянув на нее мельком, невозмутимо продолжал говорить что-то графу.
И она успокоилась. Нет, нет, все глупые страхи. Просто с ней творится что-то неладное, что-то… Отерев пот со лба, Эвелина прикрыла глаза. От невообразимо громкого карканья ворон в голове било словно молотом…
— Конфеты… колдовство… — морщился Эдельмут. — Все это мне не нравится. Уже сегодня вечером — встреться я с герцогом — все встало бы на свои места. Мы обнялись бы как старые соратники, и… Ан нет: еще несколько дней придется тащиться к епископу Хайлигману.
— Мы будем ехать как можно быстрее, ваше сиятельство, — пообещал Бартоломеус. — Мы будем торопиться изо всех сил. Но, — указал он на строение у подножия холма, — остановиться пообедать нам, конечно, не помешало бы.
Граф Эдельмут встряхнул головой, отгоняя неприятные мысли.
— Что правда, то правда. Подкрепиться, пожалуй, не повредит. Уже десять лет я не вкушал нормальной человеческой пищи.
Лицо его несколько просветлело. И, обернувшись к слуге, он, казалось, только сейчас заметил девочку, сидевшую у того в седле.
— Мужайтесь, сударыня. Уже скоро со всей этой чертовщиной будет покончено. И знамя с золотым орлом снова поднимется над воротами моих замков.
Эвелина просияла. То были первые слова графа, обращенные к ней. Не зная, что сказать в ответ — ах, она всегда терялась, когда необходимо было что-то вот так вот сразу ответить! — она смутилась, покраснела и уткнулась лицом в куртку Бартоломеуса. Большая рука в перчатке ободряюще сжала дрожащую ручку.
— А вот и трактир.
…Возле трактира было шумно. По двору сновала толпа разношерстного народу. Ржали лошади, кричали ишаки. На непонятном языке ругались четверо темнокожих путешественников. Из небольшого сарайчика доносился стук кузнечного молота.
Сняв девочку с седла, Бартоломеус подозвал на помощь Пауля и повел лошадей в конюшню.
— Сюда, ваше сиятельство! — помахала Марион с порога.
Эвелина кивнула в ответ. Колени странно дрожали, все тело ныло, в груди тупо ныло. Она сделала несколько шагов к крыльцу…
— Ваше сиятельство!
Каменные ступени с умопомрачительной быстротой двинулись навстречу. Едва успев что-то понять, она уткнулась лбом в нижнюю ступеньку.
День померк, все провалилось во мрак.
— Что с ребенком?
— Господи, помилуй…
Стихли разговоры, народ расступился.
…Прижав бесчувственную девочку к груди, Бартоломеус поднялся с коленей. На лице его была написана сильная тревога.
— Ваше сиятельство, она серьезно больна…
Это случилось внезапно. Еще утром — когда все сидели у костра, ели лепешки, радовались счастливому раскрытию тайны графа Эдельмута… — она радовалась вместе со всеми. Правда, есть не хотелось, и в ушах назойливо звенело… какое-то время спустя она почувствовала, что ее знобит.
Конечно, Эвелина не обратила на это внимания. Все утро она не сводила восторженного взгляда со своего отца, слушала торжественные речи Бартоломеуса и полные восхищения вопли Марион и Пауля. Однако знобило все сильней… разговоры уносило куда-то в сторону… в голову прокралась свинцовая тяжесть — и потянула вниз.
«Ваше сиятельство выглядит не ахти», — заметил Бартоломеус, усаживая ее на лошадь.
Эвелина поспешила его тогда разубедить: «Я вся сама не своя. Я так разволновалась, я все еще не могу поверить…»
Бартоломеус кивнул.