Уж больно высокого о себе мнения, раз полагаешь, что милорд тебя разглядывать станет. На что тут любоваться?
Не мои слова. Мачехи. Но как же легко чужие суждения попадают в сердце, разрастаются и укрепляются корнями, чтобы через года прозвучать собственными мыслями! Так убедительно, что и не отличишь. В бисеринках воды на полу я увидела мачеху, готовящую меня к первому и последнему выходу в лондонское общество. Прогулка по Сент-Джеймсскому парку, по ее задумке, должна была привлечь к разорившимся баронессам внимание женихов, а я же, хоть и была в предвкушении от возможных знакомств, страсть как желала увидеть пеликанов.
– Я читала, что они умеют нырять под воду, чтобы поймать рыбу! – восклицала я, теряя остатки воздуха. Леди мачеха, стоящая позади, со всей силы дернула шнуровку корсета, да так, что я схватилась за изножье ложа.
– Ай! – Невольный крик вырвался вместе с последним выдохом.
– Терпи! Что ж за напасть! Никаких форм, тощая, что охотничья псина, да еще и сутулишься вечно. – Широкая ладонь хлопнула по спине, заставив выпрямиться. – Поэтому цени мои старания и выдохни-ка сильнее!
С этими словами она вложила всю свою тягу к тонким талиям в одно резкое движение, и я впервые лишилась чувств.
Как жаль, что все ее труды пошли прахом, – подумала я, поднимаясь с пола. – Хотя нет. Ничуть не жаль. Пусть на мне платье из жесткого сукна, зато в нем я могу дышать свободно.
Эта мысль разразилась в голове громом и блеснула молнией, и я поспешила к книжным полкам. Я не свободна, служу покровителю, зарабатываю на жизнь шпионажем. Освобожусь, только вернувшись в высший свет – к сестрам, дому, чтению, танцам, к нашему маленькому саду, к конным прогулкам.
– Полагаю, книжный шкаф в достаточной степени чистый. – Низкий голос порвал потеплевший воздух. Я вмиг отдернула руку от красного дерева, сияющего влагой в тусклых лучах, и развернулась к графу.
– Простите, милорд, – поклонилась я.
– Не стоит. Я ценю усердие, но не когда оно перерастает в остервенение. Всего должно быть в меру, не находишь?
Все есть яд, и ничто не лишено ядовитости; одна лишь доза делает яд незаметным, – подумала я. Но цитировать алхимика, разумеется, не стала.
– Порой наши чаяния требуют больших усилий, ваше сиятельство.
– И какие же чаяния привели тебя вчера в церковь?
Я подняла глаза на него, лишь чтобы заметить едкую ухмылку, и вновь опустила голову. Ногти впились в ладони.
– Глупость, милорд, прошу простить. Я лишь задержалась в поместье, оттого искала дорогу сама и свернула не туда. Заблудилась, а когда вышла к церкви, решила, что, должно быть, это она и есть. Прошу прощения.
– Полагаю, сам Господь привел тебя на проповедь настоятеля Павла. Что о ней думаешь?
Не знаю, едва ли два слова прослушала.
– Очень проникновенно, милорд. Семья… Пожалуй, самое священное, чем может располагать человек.
Он довольно усмехнулся:
– Не могу с тобой не согласиться. Но вот с сыплющимися проклятиями согласиться никак не могу.
Напряжение отдалось в ладонях ноющей болью, и я зажмурилась. Не от боли. От собственной неосмотрительности, из-за которой Жестокий Граф – убийца и каратель, сейчас потешался надо мной.
– Поднимись, Джесс. – Я повиновалась и приказу его, и своему порыву, врезавшись взглядом в неподвижную фигуру. – Вычитывать не буду, раз не по намерению дорогу спутала. Но проклинать что бы то ни было запрещаю – с собой ли наедине, или с кем-то, вслух или в мыслях. Эти слова имеют силу, и направлены они в первую очередь против пожелавшего высказать их. Не рушь свою… – Он на миг запнулся, перестав быть каменным изваянием. – Добродетель. Особенно по таким мелочам, как случайное пятно на полу.
Закончив, глаз не отвел. Душа моя смялась уродливым клубком в растерянности. Мирное тиканье напольных часов трещало между нами. Из столовой доносилось едва слышное звяканье серебра. Там, где до этого звучал бархатный голос, было непривычно пусто, и это стягивало комнату, приближая меня к глупостям.
Возможно, глядела я недостаточно затравленно. Стояла слишком прямо. Быть может, и злость он во мне разглядеть сумел, но я не могла выдать негодования.
Научена быть покорной и услужливой, и, раз усмирив нрав, промолчать да поблагодарить требуется, – так тому и быть.
– Спасибо за ваши слова, милорд. Ни при вас, ни в мыслях подобной вольности не допущу.
Он вернулся к бумагам, разложенным на столе. Бумаги, которые я обязательно изучу при первой возможности.
Ощущая горечь стыда от нашей короткой беседы, я направилась к портьерам. Боязливо скрипнула подо мной стремянка. Тяжелая ткань цвета изумрудов послушно легла мне в руки, когда я услышала, как милорд Одерли поднялся с места и подошел к книгам. Терпкий запах жасмина обнял со спины. Прикрыв глаза на миг, я впустила в грудь аромат с глубоким вздохом. Он меня и погубил. Голова закружилась, и предательский визг стремянки обрушился под ногами.