Завтра предстоит сложный, полный работы день, в котором баронесса Луиза Ле Клер будет играть роль служанки Джесс на благо своему покровителю.
И, возможно, именно этот день приблизит меня к желанному освобождению.
И к желанной мести.
– Над Темзой лежит голуб… глубо… голуб… – Энни запнулась, стараясь прочесть новое слово, отчего ее бровки насупились на переносице.
– Смотри. – Мой палец скользнул на пожелтевшую страницу. – Давай, как учились, по слогам. Это что за слог?
– Глу.
– Отлично. Какой идет дальше?
– Бо…
– Именно.
– Кий. Глубокий! Над Темзой лежит глубокий туман! – Ее светлые глаза поднялись на меня, и сердце защемило.
Так похожа на Жюли!
Мою маленькую Жюли – талантливую, непоседливую сестру, которую я точно так же учила чтению в своей прошлой жизни. Пусть матери у нас и были разные, но общий дом и горе утраты сроднили: мы с Джейн никогда и не помышляли таить обиду на младшую сестру из-за мачехи, отнюдь, всегда считали Жюли родной. И всегда были неразлучны.
Пока я все не испортила.
– Покора… Покро… покроет он тайной умы го-ро-жан! – продолжила Энни.
– Умница. Давай, еще две строчки – и заканчиваем. Пора приступать к работе.
Разумеется, дочка хозяина была еще слишком мала для настоящей работы: помогала на кухне и с мелкими делами по уборке комнат. Ее лицо в веснушках, легкий нрав и любознательность очаровывали, и мне хотелось для малышки лучшей судьбы. Поэтому и начала учить ее чтению, наказав держать это в тайне ото всех, кроме Джона.
Когда часы пробили шесть, небольшой штат слуг ожил. В кухне забренчали посудой и залязгали ножами, в коридорах уже слышались шаги и шелестящий шепот, тяжело задышал камин в гостиной.
Осенний сезон у Джона всегда был занятой. Титулованные гости останавливались на пути в родовые поместья из столицы, и каждый ожидал обращения не хуже, чем в лучших лондонских домах. Я же бесстыдно подслушивала их беседы, благо с годами приноровилась распознавать нужные сведения среди пустого светского шума, видеть намеки и пропускать мимо ушей то, что не имеет для покровителя значения. Перед сном я заучивала новости, присоединяя их к вчерашним, и благодарила Фортуну за блестящую память.
За усердной работой день прошел быстро. Помощь Энни и мысли о Жестоком Графе отвлекали от ноющей спины, сморщенных в мыльной воде пальцев и покрасневшего от холода кончика носа. Только стоя в дверях гостиной залы, готовая прислужить господам за вечерним чаем, смогла выдохнуть. Расслабить напряженные плечи и отпустить ум блуждать по воспоминаниям – цветастым картинкам прошлого, где баронесса Луиза Ле Клер заигрывала с беркширскими мальчишками.
– Господа. – Голос разрезал убаюкивающий полумрак резким росчерком. Мужчина поприветствовал постояльцев учтивым поклоном, после чего обернулся, и свет камина обдал жаром суровый профиль, очертил иссиня-черные волосы, подсветил глаза-льдинки.
Сэр Ридл. Покровитель.
– С кем мне следует побеседовать насчет комнаты на две ночи?
– Позвольте проводить, господин, – пискнула я, присев в поклоне. Эту сцену мы разыгрывали сотни раз, когда свидетелями наших встреч становились постояльцы гостевого дома, а потому выходило естественно и легко. Мы миновали переднюю, поднялись на второй этаж и прошли в покои, должным образом удаленные от бодрствующих господ внизу. Дверь из красного дерева заперлась с приглушенным щелчком.
В очередной раз я усмехнулась тому, куда завела меня жизнь – не боюсь более остаться наедине с мужчиной, чтобы не запятнать свое имя. Потому что оно уже ничего не стоит.
Сэр Ридл опустился на софу с шумным вздохом. Дав себе лишь пару мгновений на отдых, он перевел взгляд, и два серых осколка впились мне в лицо – глаза у сэра Ридла были необычайно светлыми, на контрасте с черными волосами и вовсе пробирали до сурового мороза. Но я не боялась его. Познакомившись с джентльменом ближе, можно было утверждать, что нет человека манер более безупречных и обхождения более уважительного.
Хоть глаза его ледяные, но сердце – теплое. За маской серьезного мужчины средних лет скрывался единственный, кто протянул руку помощи обманутой и всеми покинутой девушке. Только он согласился выслушать, увидел во мне человека – живого и разбитого, а не испорченную девицу, от которой нужно избавить светское общество как можно скорее.
Он помог. Предложил службу. И я никогда не забуду его доброты.