И я вместе с ним.
Глава 8
Золото.
Проблески жидкого золота, подсвеченные солнцем, разливались в кромешной тьме его глаз. Теперь, когда он держал меня в руках, я это видела. Тепло растекалось по этим золотым ниточкам к тонкому шоколадному ободку, проглядываясь сквозь густые ресницы. Его глаза – не беспросветно черные. Они гораздо глубже.
И я могла бы утонуть в этом расплавленном золоте, могла бы без раздумий спрыгнуть вниз, запутаться в хитросплетении нитей, пытаясь запомнить их причудливый узор. Но взгляд непроизвольно тянулся ниже – к белесой полоске поврежденной кожи. Шрам. Уродливый. Узловатый. Жестокий, и такой неправильный, неуместный. Его не должно быть здесь. Мои пальцы дрогнули в нестерпимом желании коснуться этой полосы, заставили очнуться.
– Ах!
Терпкий жасминовый дурман рассеялся, и на голову обрушилось горькое осознание происходящего.
– О нет! Нет, прошу простить, милорд! Я не хотела, я…
Спрятала пунцовое лицо в ладонях. Что делать с озябшим телом, не знавшим мужской близости с ночи грехопадения, не представляла. К счастью, граф сумел возобладать над ситуацией и осторожно опустил меня на землю, но ненадолго – ноги предательски подкосились, и я бы вновь рухнула, если бы он не придержал.
Там, где касались его руки, воспламенялось платье.
– Не ушиблась, Джесс?
Чужое имя медленно привело в чувство. Трескучим холодом настоящее, в котором я служу сэру Ридлу, спасаясь от позора прошлого, вырвало из забытья, напомнив о моем положении, где я – служанка, желающая вернуться домой.
Я отстранилась от Жестокого Графа, касаясь ладонью широкой груди.
– Осторожнее, – сказал он. – Будет так некстати, если ко всем нелестным слухам, что окружают мое имя, добавится еще и переломанная шея прелестной служанки.
С этими словами он отпустил меня и, подойдя к окну, самостоятельно снял портьеры. Водрузил их в корзину так легко, будто это не было ниже его титула и достоинства. И как ни в чем не бывало выудил из шкафа нужную книгу и вернулся к своему столу.
Я же, оказавшись вне тепла и жасминового дурмана, наконец пришла в себя. Наскоро подхватила корзину, ведро с тряпками и замерла в дверях, как груженый мул.
– Благодарю вас, милорд, – едва слышно пролепетала, прежде чем выскочить из кабинета.
И без того не спалось после всего пережитого, так еще и призрачный плач завывал в щелях стен! Полночи звенел он, натягивая струны расстроенных нервов, и теперь мне казалось, что я слышу его и при свете дня.
Столь звонкий, столь… откровенно скорбный. Будто призрак выплакивал груз ошибок, непрожитых жизней и судьбы, которые он никогда не узнает. Это было невыносимо. До ледяных мурашек страшно. И совсем не похоже на ветер.
Это музыка.
Музыка, трепещущая под ребрами теперь и днем.
В столовую я влетела, прижимая руку к груди. Под ней хаотично колотилось сердце, так громко, что отдавало в виски. Не знаю, зачем я прибежала сюда, быть может, спасаясь от призраков, а может, остальное переделала, а руки срочно требовалось чем-то занять?
– А, Джесс. За чаем пришла?
– Что? – Пытаясь сообразить, что происходит, я уставилась на Абигейл.
– Чай. Милорд велел подать, как леди Солсберри прибудет. А карета ее уже вон подъехала.
– А, да, чай. Постой. Леди Солсберри?
– Ну да. – Девушка кивнула на окно, из-за которого доносился звонкий стук копыт. – А-а-а, ты ж не видела ее еще. Расскажу тогда, чтоб под горячую руку виконтессе не попадалась.
Встряхнув головой в надежде, что это выкинет из нее воспоминания о мелодичном плаче, я сосредоточилась на словах Абигейл.
– Леди Аделаида Солсберри графу хорошая подруга, навещает его часто. Капризная она и взбалмошная, чуть что ей не угодно – так сразу раз! – Служанка рассекла рукой воздух, изображая пощечину. – Вон Эми ж тогда от нее досталось, а леди, видать, в кольцах была, девчушке шрам и оставила.
Мерзость. Жестокая, своенравная – прямо-таки идеальная партия для нашего графа.
– Знаю, о чем думаешь, – прищурилась Абигейл. – Да только сама в толк не возьму, чего они с графом не поделили. Помолвлены ведь были, но леди Солсберри вдруг за другого вышла – за виконта Солсберри.