– В следующий раз не юли и сразу говори, зачем пришёл.
– Так я и сказал, – усмехнулся юноша, убирая средство Хранителя в глубокий нагрудный карман.
– Имей в виду: если не поможет, значит, Старшие вмешались. А это, как ты понимаешь, хоть у Матушки проси, никто своего не сдаст… Что ж, раз не торопишься, расскажи ещё, – осклабился Хранитель, намекая на то, что после полученного просители обычно сразу уходили.
Анри достал непочатую бутылку, откупорил и разлил по кубкам:
– Сколько угодно. О чём желаешь услышать?
Хранитель поднял кубок, стукнул по подставленному, дождался, пока собеседник начнёт пить:
– До дна! – Ленуару пришлось выпить всё, и только тогда Хранитель осушил свой кубок, отёр губы и подхватил с доски, на которой была разложена принесённая снедь, кусок. Зажевал, пристально глядя на юношу. – Когда приведёшь?
– Кого?
– Её.
– Зачем?
– Любопытно посмотреть.
Анри фыркнул и пьяно потянулся за бутылкой, наполнить кубки:
– Тебе-то с чего любопытно? И не таких видел, – намекнул на то, что к Хранителю часто приходили влюблённые парочки, чтобы под королевским Ирминсулем узнать, верно ли составлена пара.
Приходили, на самом деле, относительно редко, ибо у Хранителя было непреложное правило: для каждого из пары существовал единственный шанс побывать здесь. Ошибся или ошиблась – двери для любовных проблем навсегда закрываются, ибо дерево Владычицы не для легкомысленных дурней.
Но сейчас Хранитель явно на что-то намекал, оттого каждое его откровение стоило выпитого полного кубка. Он издевался над интересом гостя, зная о кодексе инквизиторов – быть всегда в ясном уме.
Пришлось выпить. Хранитель наколол кусок синей рыбы на вилку и протянул опьяневшему Ленуару:
– На! Двадцать лет назад… одна сирра, – Хранитель многозначительно постучал себя по носу, намекая на прозвище сестры короля, – вымаливала себе потомство. Никак не получалось понести…
– Бывает, – Анри тряхнул головой и попытался сфокусироваться на подъехавшем к нему наполненном кубке. – Сюда… эта.. приходила?
Хранитель отрицательно покачал вилкой:
– Стеснялась поначалу. Потом пришла. Но сначала поехала в Лабасс к нашему малышу, завернула к логову серебристых. Но, самое для нас интересное, пожертвовала малышу кое-что из семейных ценностей. Весьма ценное. Тамошняя хранительница мне написала полтора октагона назад, что матушкины птички эту вещь унесли. Чуешь, к чему я?
Ленуар с трудом перевёл глаза от снеди на Хранителя:
– Сест-ра коро-ля ро-дила? Ло-лоу-рен…
– Никаких имён! – остановил инквизитора Хранитель, напоминая об ещё одном обязательном правиле, на сей раз относящимся к застольным сплетням. – За короля и его наследников!.. Ни-ни-ни… за Его величество надо!
Отказаться не получилось, и Ленуар выпил, а потом потянулся за любимой коробочкой. Рассыпал палочки на столе, одну засунул в рот, остальные пришлось собирать неловкими пальцами. Тянул время, пока к нему, занятому, не приставали с выпивкой.
– И-и что я… ик-бр… должен чуять?
– Дурень ты, – осклабился Хранитель, – любому кулю понятно, что это кое-что у твоей, этой…
– Ма-ри-эль.
– Угу. А теперь представь, если она нацепит это кое-что на себя и попадётся на глаза, – Хранитель постучал Анри по носу. – С-с-скандальчик!
– П-почему это?
– Фантазируй сам. Ещё будешь пить?
– А н-надо? – Анри разочарованно наблюдал, как его сотрапезник, не выдержав возни, ловко собирает неуловимые жевательные палочки и складывает в коробку, фыркнул. – Что т-ты мне про этих… – мазнул себя по носу, – р-рас-сказыв-ваешь? Н-не интер-ресное…
Хранитель, потянувшись над столом, засунул коробку в карман Ленуара:
– Птички Владычицы не просто так туда-сюда таскают добро. Ничего, проспишься – поймёшь. Последний раз спрашиваю, будешь пить или нет?
– Н-наливай, – кивнул Анри, немного не рассчитав амплитуды кивка: правая рука от резкого движения головы съехала с края стола, с большим трудом удалось её вернуть.
Сотрапезник, всё это время нарочно спаивавший инквизитора, восхитился, прищёлкнул языком:
– Красавец! Одна беда в вашем образовании – пить правильно не учат. Задавай свой последний вопрос и проваливай. Мне возле Ирминсуля храпящий инквизитор не нужен. А то, может, и под себя сходишь, не услежу.