Что касается атомной бомбы, то про нее зенитчики и не слыхали в те времена. А если б услышали, то ничего б не поняли.
Сегодня, задним числом, Райнер легко разглашает мне немецкие военные тайны 1945 года. Из них самая страшная — про оружейный завод Hanomagwerk, вот его-то и надо было с особым усердием охранять от вражеской авиации.
Хотя Ганновер лежал весь в руинах, массированные налеты союзников не прекращались. На город одна за другой шли армады бомбардировщиков, их рев был слышен за много километров. Опытные зенитчики издалека могли угадать, на Ганновер идут «Летающие крепости» — или уже свернули на Берлин.
Райнеру запомнилось, как на Троицу 1944-го союзники бомбили нефтеперерабатывающий завод в Мисбурге, под Ганновером. Атаки шли волнами, одна за другой. Какие-то бомбы таки попали в цель — и завод загорелся, дым стоял столбом. Пепел и копоть от пожара садились на страницы книжки (название ее, увы, забылось), которую Райнер читал в паузах между налетами, — бумага из белой на глазах превращалась в темно-серую.
Про тяготы фронтовой жизни Райнеру особенно и нечего было рассказать. Ну, отпуска отменили и увольнения были редко, так а что вы хотели — война все-таки. В принципе можно было б и давать отпуска, какие там в Рейхе концы, это ж не Сибирь — но железные дороги бомбили, часто поезда шли в объезд, и отпускники могли застрять в тылу надолго.
Какие еще были тяготы? Ну, муштра не прекращалась. За провинности бойцов гоняли по плацу. Особо славился своей вредностью унтер Генике, у него было фирменное уникальное ругательство:
— Я вас всех переклепаю!
Война войной, а обед по расписанию, как говорится. Кормили немецких солдат, вспоминает Райнер, вполне сносно: овощи, картошка — и даже колбаса! А иногда обед был из двух блюд — кроме второго, давали суп из крупы.
Слышал я разговоры, будто в вермахте офицеры и солдаты получали одинаковую пайку, но вот Райнер рассказал мне, что немецкому комсоставу готовили отдельно. Все-таки. Мне приятно это слышать, а то как-то напрягали разговоры, что у нас офицерам давали деликатесы, которых солдаты не видели, а фашисты были якобы демократичней. Так нет!
В апреле 1945-го стало ясно, что le jeu est faite, rien ne va plus, как мы с Райнером выражались на нашем ломаном французском (игра сделана, ставок больше нет — фраза из казино). В какой-то апрельский день, число уж не вспомнить, англичане вышли к Ганноверу. Они взяли мост, который прикрывала «наша» зенитная батарея — ну и на кой теперь она? Чего защищать? Англичане ж не будут бомбить своих. К тому же и снаряды на батарее кончились. И тогда зенитчикам раздали Panzerfaust (фаустпатроны), по одному на двоих, эта штуковина нам известна по военным фильмам — это такая тонкая труба на плече, а из нее торчит некая как бы булава, вот она, собственно, и была противотанковым снарядом. Приказ был — остановить английское наступление. Бойцы спрятались на обочине дороги в каких-то руинах, затаились и стали ждать приближения противника…
Однако англичане зашли не в лоб, а с тыла. И открыли огонь. Над головой Райнера засвистели пули… Конечно, можно было ответить огнем, проявить героизм! Но Райнер и сейчас помнит мысль, которая его пронзила тогда:
— Нет, мне жить еще не надоело! В принципе я был готов умереть на войне — но вот именно что «в принципе». Меня можно назвать трусом, но я не стал тогда стрелять по англичанам и бросил винтовку. Да, человеку свойственно цепляться за жизнь…
Английская пехота численностью в три человека подошла к бывшим зенитчикам и подняла их пинками. Те встали, сразу, как говорится, Hande hoch. Что пленных расстреляют на месте — такого Райнер от англичан не ждал, считая их тоже цивилизованной нацией. Впрочем, репутация британцев в его глазах сильно пострадала, когда их старший, сержант, начал обыскивать пленных в поисках часов. Не найдя таковых, сержант не сильно огорчился — у него и так на руке уже тикало четыре трофейных «котла».
— Не обижайся, пожалуйста, я сейчас одну вещь скажу, — деликатно предупредил меня Райнер и продолжил: — Вот такого я мог ожидать скорее от русских. Англичане-то вроде ж не имели проблем с часами.
Трофейные часы союзников интересовали, но при этом они, что удивительно, даже не обыскали пленных! Хотя в кармане у кого-то из них вполне могла быть спрятана, к примеру, граната.
— А еще англичанин отрезал мне погоны. Как сувенир, что ли. Там были звездочки, по три штуки на каждом, и он, небось, решил, что я офицер! А это просто вместо лычек у нас были звезды.
Когда те англичане брали в плен Райнера с его напарником, они громко ругались, что-то запомнилось — fucking bastards, к примеру. Яркое воспоминание, очень кинематографичное — как потом выяснилось, англосаксы не могут снять кино без этого своего fuck. Еще Райнера поразила мощь союзников — по дорогам катило сколько военной техники, что даже мысль о сопротивлении этой армаде казалась ему абсурдной. Куда уж там! Еще его неприятно удивили предательские белые флаги из простыней, которые свешивались из окон немецких домов. Некрасиво как-то получилось…