— В сражении, — договорила за него Энн.
— Нет. Я убивал ради святого дела — или ради того, что считал тогда святым.
Энн задышала чаще. Глаза защипало, но она почему-то чувствовала, что моргать нельзя.
— Тот, кто принимает убийство за святое дело, заблудился во тьме.
— Да, — только и сумел сказать Тимон.
— Это вы убили ученых у нас в Кембридже? — Энн всем телом подалась вперед. Ей самой не верилось, что она задает такой вопрос.
— Не я, — срывающимся голосом ответил ей Тимон. — Я остановлю убийц.
— Зачем?
Какой простой вопрос!
— Я сам не понимаю, — признался Тимон, понемногу приходя в себя. — Такое множество комет сталкивается в моем мозгу, такие различные стихии бушуют, что недолго сойти с ума: сердце верного старого слуги, верный пес, разочарованная служанка из таверны, отвратительная троица, странные вещи, открытые трудами ваших книжников, — вся глубина… истории и взглядов на нее. Нельзя больше позволять, чтобы истину утаивали… потому что… — Тимон, к своему удивлению, не нашел слов. Руки его дрожали, глаза слезились.
Энн не сводила с него глаз.
— Мне кажется, каждый атом моего тела перестраивается, — шептал Тимон, уставившись на свои пальцы. — Так я чувствовал себя в день моей смерти.
Энн сглотнула.
— Эта фраза требует объяснения, — осторожно заметила она.
— Ну, тогда проще: я был приговорен к смерти инквизицией. — Тимон рассматривал морщины и складки своей ладони. — В утро казни ко мне пришел папа Климент. Он все знал о моей жизни и о моем мнемоническом даре. Он велел мне трудиться для него — что я и делал пять лет. Сейчас — по причинам, которые я едва ли постигаю сам, — я отступил от его воли в пользу… Вы сказали, я похож на человека, только что выпущенного из тюрьмы. Наверно, вы правы. Возможно, я каким-то образом освободился от долга перед католической церковью — ради другого дела.
Энн видела, как трудно Тимону подбирать точные слова.
— За время жизни человек сменяет много ролей в этом мире.
— Как странно, — улыбнулся Тимон. — Только сегодня утром я думал, что моя жизнь похожа на пьесу.
— Вам нужно поесть и выспаться, — строго и внятно повторила Энн. — У вас дикий взгляд, руки дрожат и в голове странные мысли.
— Очень странные, — кивнул Тимон.
Энн раздумывала недолго.
— Я отведу вас на кухню, — твердо сказала она, — и соберу вам ужин.
45
Вестминстер, в ту же ночь
Марбери, не веря своим глазам, смотрел на захлопнувшуюся решетку тюремной двери и уходящих стражников.
В камере хватило бы места на десятерых. Ее хорошо освещали факелы из коридора. Шестигранник стен смыкался в свод наверху, но было и несколько приподнятых на рамах тюфяков с одеялами, и высокое узкое окно, за которым угадывалось садящееся солнце.
«Дурак я, — подумал Марбери. — Совсем безмозглый. Как я мог поверить, что советник короля Якова… О чем я только думал? И вот теперь я в тюремной камере, а моя дочь беззащитна против безумца».
Он подошел к двери и ухватился за прут решетки рядом с замком. Тряхнул дверь, ощущая кончиками пальцев замок, прижимаясь щекой к холодному железу других прутьев, выпячивая губы. Прикрыл глаза, поняв, как легко было бы справиться с замком. Несколько движений ножом, и он свободен.
Из темноты вдруг прозвучал голос:
— Не поужинать ли нам вместе?
Доктор Эндрюс выступил из мрака, тронул правой рукой дверь камеры.
— Прошу прощения, что недостаточно радушно принимаю вас, — продолжал он, вставляя ключ в замок.
Дверь распахнулась.
Марбери подозрительно рассматривал его.
«Совершенно не понимаю, почему он меня запер и почему готов выпустить. Тут какая-то ловушка».
Он рассеянно нащупал спрятанный в рукаве клинок.
Доктор Эндрюс, как будто не заметив, повернулся и первым прошел по коридору к просторной пустой трапезной. Помещение было втрое меньше кембриджского Большого зала. Стол освещало множество свечей. Накрыто было только на двоих: блюда, миски и кувшины оставались пустыми.
Длинная золотая дорожка посередине столешницы украшала стол. На полу были выложены символы, слишком большие, чтобы охватить их одним взглядом, — их края терялись в темноте. В тридцати футах над головой перекрещивались толстые темные балки, поддерживавшие потолок.
Доктор Эндрюс, опередивший Марбери на несколько шагов, молчал как могила.
Марбери сосредоточился и сформулировал в уме несколько вопросов. Где остальные переводчики? Почему его кинули в тюрьму? Почему освободили? Грозит ли ему опасность?