Поток воспоминаний тек дальше. Разум Тимона, согласно его вере, требовал воскресения. В воспоминании он очнулся от смерти в монастыре, в большой светлой комнате, полной книг.
Розовый свет живой водой вливался в окна. За окнами вились виноградные лозы, паслись овцы, ветер гнал по небу взбаламученные утренние облака.
Без стука появилась темная фигура с подносом.
— Не бойся, я перевязал твои раны. Мы приняли тебя, как желал твой учитель.
Поднос был полон. Целый каравай хлеба с розмарином, свежая вода, мягкий сыр, ячменный отвар и темный, как полночь, виноград.
Тимон очнулся от видений, протер глаза и глубоко вздохнул. Что вызвало этот поток картин прошлого? Он поднялся, придерживаясь рукой за стену, и потянулся к недоеденному хлебу. Тут его настигло осознание подобия между оставленным ему Энн узелком и подносом, принесенным давным-давно молодым монахом.
«Бог часто выводит круги, — думал Тимон, деликатно откусывая кусочек хлеба. — И этим кругам нет дела до времени. Комната аббатства из давнего прошлого — та же комната, в которой я теперь».
Он потянулся к кувшину.
Не вполне сознавая, что делает, он проглотил хлеб, глотнул вина и перекрестился. Причастие совершилось. Вместо крови жилы его заполнил белый свет. Он стоял, держа листы рукописи, как хрупкое дитя. Он завернул их в белую пелену и шагнул к двери кельи.
49
Вбежав несколько минут спустя в маленькую кухню деканата, Тимон с удивлением нашел там Марбери уже за столом. По его лицу видно было, что мысли декана заняты чем-то важным. Он переоделся в наряд духовного лица: черная мантия поверх черных брюк, белый воротник-стойка, круглая шапочка — все придавало ему строгий вид. Он сидел, сложив руки, перед пустой тарелкой, отложив в сторону скомканную салфетку, и являл собой образец безупречности.
Тимон же явился помятым и растрепанным: всклокоченные волосы, покрасневшие глаза, одежда в беспорядке. К груди он, как броню, прижимал рассыпающиеся бумаги.
— Хорошо! — строго сказал Марбери, взглянув на входящего Тимона. — Вижу, вы читали.
— Да, — ответил Тимон, пробираясь к столу. — Энн оставила мне прекраснейшее…
— Сядьте.
Тимон положил бумаги на стол и попытался выровнять стопку. Поймав взгляд Марбери, он оставил листы в покое.
— Что случилось? Вас что-то тревожит.
— Вчера Ланселот Эндрюс арестовал меня, приняв за Пьетро Деласандера. Мне пришлось вырываться с боем. Вернувшись, я узнал, что произошло новое убийство, а человек, которому полагалось бы его предотвратить, в это время спал в кухне. Конечно, я встревожен!
— Но… — начал Тимон, разглядывая бумаги на столе.
— Я еще не досказал самого худшего, — перебил его Марбери. — Странные слухи разлетелись по улицам Кембриджа, несмотря на ранний час.
— Люди прослышали об убийствах, — догадался Тимон, садясь.
— Нет. — Губы Марбери сжались в тонкую линию, глаза заметались по сторонам. — Причина, заставившая Роджера Эндрюса столь лихорадочно трудиться в ночь убийства, такова: ему, как и другим переводчикам, сообщили, что его святейшество папа Климент VIII объявил перевод Библии короля Якова еретическим — работой дьявола.
— Я… этого следовало ожидать, — медленно проговорил Тимон. — Вы, конечно, знаете, что папа…
— В слухах цитируют отрывок из нового перевода, сделанного здесь, в Кембридже, дословно. Стали известными целые страницы, переведенные Гаррисоном, Лайвли, Чедертоном. Народ гудит. Уцелевшие переводчики подозревают друг друга в предательстве. Поговаривают даже о вмешательстве демонов. Они решили навсегда прекратить работу!
— О! — прошептал Тимон.
— Вот почему Чедертон прошлой ночью оказался в Большом зале, — жестко произнес Марбери. — Он подозревал Эндрюса не только в убийстве, но и в предательстве. Подозревал, что Эндрюс передал наши работы в Рим. Но вы, я полагаю, так не думаете.
Мысли теснились в голове у Тимона. Он переписал рукописи для людей папы позапрошлой ночью. У них не было времени доставить записи в Рим, тем более добиться решения папы и начать кампанию по роспуску слухов. Это местная работа. Нечистая троица, люди в черном из задней комнаты пивной, действуют сами по себе. Возможно, Венителли позволил выпустить на кембриджские улицы немного яда, а сам тем временем отправил перевод Клименту. Тимон невольно признал тонкость интриги. Она сделала свое дело. Работа над переводом остановлена.