Тимон отметил, что Дибли не уточнил, о чьей крови идет речь.
— Тогда… позвольте предложить вам подкрепиться? — выговорил Марбери.
— Соберите переводчиков, — проскрежетал Дибли. Придворных манер не осталось и в помине.
Впрочем, демон любопытства уже вызвал переводчиков во двор без участия Марбери и Тимона. Из разных дверей, одеваясь на ходу, выходили люди.
— Можно было предвидеть, — прошептала Энн. — Если я услышала его голос, слышали и другие.
К Дибли со всех ног бежал одетый в серебро доктор Сполдинг. Утренний свет, отражаясь от его наряда, делал его почти невидимым.
— Что такое? — задыхаясь, спрашивал он. — Кто это?
Дибли достал из-под мышки пакет и, не глядя на Сполдинга, поднял его над головой.
— Срочный приказ его величества всем переводчикам, работающим над новой Библией. Если вы к ним не принадлежите, возвращайтесь в постель.
Сполдинг, оскальзываясь на росистой траве, подбежал к Дибли, который по-прежнему не отрываясь смотрел на Тимона.
— Я не просто «принадлежу», — надменно пропыхтел он. — Я здесь главный!
Дибли позволил себе булькающий смешок:
— Неужели?
Сполдинг попытался что-то ответить, но тут на сцене появился Чедертон, чья комната располагалась ближе к деканату. Его простой коричневый плащ и ночной колпак внесли трезвую ноту в блистающее великолепие Сполдинга.
— Печать короля, — обратился Чедертон к Энн.
— Молчание! — выкрикнул Дибли. Впрочем, даже надрывая горло в крике, он сохранял в голосе и манерах долю вежливости. — Если вы — королевские переводчики, перейдем туда, где ведется ваша работа. Мне приказано изъять некие документы и предписать вам с этого дня и далее определенное направление работы. Меня должны слышать все, кто работает над переводом. Или, лучше сказать, все, кто остался жив.
При последнем замечании Дибли чуть вздернул бровь. И в тот же миг Марбери решил, что Дибли ему совершенно не нравится.
Один за другим сходились остальные — одетые в синее, пурпурное, серое и черное. Все слышали Дибли, и все молчали.
В блаженный восторг Тимона просочилось предчувствие неизбежного. Дыхание Дибли звучало в его ушах шипением змеи, язык, облизывавший губы, напоминал змеиное жало.
— Желания его величества существенно изменились, — негромко сообщил Дибли. — Некоторые работы следует прекратить немедленно. Яков выражает свою волю таким образом: Слово Божье должно точно соответствовать благу государства. И прихоти короля.
— Нет, — непроизвольно вырвалось у Тимона.
Дибли взглянул ему в лицо.
— Уберите свой смешной кинжал, брат Тимон. Где в целом мире вы найдете оружие, способное противостоять капризу короля?
51
В несколько минут все расселись за своими столами в Большом зале и приготовились выслушать гонца.
Энн, которую не допустили в собрание, кипела за дверью и старалась услышать хоть что-то сквозь стены. Девушка комкала плащ на горле и шагала так неровно, что вспугнула стайку вьюрков, вспорхнувших с ближайшей орешины.
В зале Дибли с чуть заметной усмешкой вскрыл пакет. Сполдинг что-то злобно бормотал себе под нос. Марбери выбрал себе место за столом Лайвли, а Тимон встал у стола Гаррисона. Занимать место убитого показалось ему неблагоразумным.
Дибли завладел позицией, принадлежавшей прежде Роджеру Эндрюсу. Он действовал не спеша, наслаждаясь общим смятением. Внезапно правая рука его нырнула в пакет, выхватила лист и подняла всем напоказ. С листа свисал на шнурке большой восковой круг.
— Большая королевская печать, — благоговейно выдохнул Сполдинг.
— Сим повелевается переводчикам, трудящимся над Библией его величества, скорейшим образом завершить труд. Им следует копировать со всей точностью, какую позволяет их ученость, Епископскую Библию, ничего не изменяя, не добавляя и не выпуская ничего, кроме самых прискорбных ошибок, допущенных католиками. Труд должен быть окончен ко Дню Всех Святых.
Зал взорвался.
Энн слышала из-за стены гул голосов и различала даже отдельные выкрики: «День Всех Святых! Епископская Библия! Ошибки католиков!» Она припала ухом к наружной двери и напрягла слух. Ей очень хотелось ворваться в зал и узнать, что стряслось.
Внутри между тем Дибли поднял вверх руку с новым листом. В мерцающих отблесках бумага казалась живой.
Ученые один за другим замечали его жест и смолкали.
Когда вновь установилась напряженная тишина, Дибли продолжил: