Я начала замечать маленькие трещинки в своей покорности. Иногда, когда Эрдан говорил что-то особенно мерзкое, мое тело отказывалось повиноваться. Мои руки начинали дрожать, мои губы сжимались в тонкую линию, мои глаза наполнялись ненавистью.
Эти маленькие проявления сопротивления придавали мне сил. Я знала, что печать не всесильна, что где-то глубоко внутри меня все еще есть искра, которая не погасла.
Я начала общаться с Сетью с помощью тайных знаков и зашифрованных сообщений. Это было рискованно, но я должна была хоть как-то сообщить им, что со мной произошло.
Сначала они не понимали. Мои сообщения были бессвязными и противоречивыми. Но постепенно, анализируя мои слова и жесты, они поняли, что я нахожусь под контролем.
Они были в ярости. Они хотели немедленно вмешаться, но я убедила их подождать. Я знала, что любое опрометчивое действие может только ухудшить ситуацию.
Я попросила их найти способ разрушить печать послушания. Я знала, что это будет непросто, но это была моя единственная надежда.
Пока Сеть искала способ помочь мне, я продолжала играть свою роль, притворяясь покорной слугой Эрдана. Я улыбалась ему, соглашалась с ним, выполняла его приказы. Но в душе я продолжала бороться.
Глава 20. Печать Ненависти.
Тот день начался как обычно. Унизительные поручения, колкие замечания Эрдана, его прикосновения, от которых сжималось всё внутри. Я держалась, цепляясь за мысль, что Сеть работает над спасением. Что это лишь вопрос времени.
Вечером, разбирая бумаги в его кабинете, я нашла его. Маленький, ничем не примечательный конверт, подсунутый под дверь. На нем не было имени, только знак – стилизованная паутина, наш тайный символ. Сердце заколотилось в груди, смесь надежды и страха. Я украдкой сунула его в складки платья, дождалась, когда Эрдан отпустит меня, и в своей комнате, дрожащими руками, вскрыла.
Письмо было коротким. Слишком коротким. Каждое слово обжигало, как раскаленное железо.
«Селестина.
Мы исчерпали все возможные и невозможные пути. Печать, наложенная Эрданом, – древняя и могущественная. Ее не сломить без доступа к магии такого же уровня, а его у нас нет. Все наши попытки лишь подтвердили его силу и нашу слабость.
Мы не можем рисковать всей организацией и жизнями других людей. Он слишком опасен. Он выследил уже нескольких наших агентов. Дальнейшее противостояние грозит полным уничтожением Сети.
С тяжелым сердцем мы вынуждены отступить. Мы прекращаем любую активность в академии. Эрдан выиграл.
Мы… оставляем тебя. Прости нас.
Береги себя. Выживай.»
Береги себя. Выживай.
Бумага выпала из моих онемевших пальцев. Комната поплыла перед глазами. Я ждала всего чего угодно – плана, просьбы подождать, слов поддержки. Но не этого. Не этого холодного, беспощадного приговора.
Меня бросили. Оставили одну. В клетке. С ним.
Всё, во что я верила, ради чего терпела унижения и боролась с печатью из последних сил – рухнуло в одно мгновение. Оглушающая тишина внутри. Больше не на кого надеяться. Некому помочь. Я осталась абсолютно одна против него.
Следующие дни стали серым, безжизненным кошмаром. Я выполняла приказы Эрдана механически, как заводная кукла. Мои глаза потухли. Внутри была лишь ледяная, всепоглощающая пустота. Даже попытки внутреннего сопротивления казались теперь бессмысленными. Зачем?
Эрдан заметил перемену. Он, казалось, наслаждался моей сломленностью еще больше, чем предыдущим сопротивлением.
— Наконец-то ты поняла свое место, — говорил он, проводя пальцем по моему подбородку, пока я подавала ему вино. Его голос был сладок от самодовольства. — Видишь, как все просто, когда не упрямишься? Ты могла бы избежать стольких… неприятностей.
Я молча отводила взгляд, не в силах даже сжать кулаки. Пустота была моей единственной защитой. Если я ничего не чувствую, он не может меня ранить.
Он стал еще наглее. Его «флирт» превратился в откровенные, унизительные домогательства на глазах у всех. Он мог обнять меня за талию посреди коридора, прошептать на ухо что-то грязное, зная, что я не оттолкну его. Преподаватели и студенты отворачивались, стараясь не встречаться со мной глазами. В их взглядах я читала смесь жалости, страха и осуждения. «Сдалась», — говорили эти взгляды. «Стала его игрушкой».
Я пыталась избегать его, но это было бесполезно. Печать тянула меня к нему, как на невидимом поводке, стоило ему позвать. А он звал часто, наслаждаясь своей властью.
Но в самой глубине этой ледяной пустоты, там, где, казалось, уже не осталось ничего живого, тлела одна-единственная, острая, как осколок, эмоция. Не надежда. Не вера.