Он был безжалостным учителем. Требовательным, точным, непоколебимым. Он не позволял мне жаловаться, не принимал оправданий. Мы работали с самыми основами — с дыханием, с концентрацией, с мельчайшими искорками энергии, которые я едва могла ощутить, не то что контролировать.
— Ты пытаешься командовать ею, — говорил он, наблюдая, как я сжимаю кулаки от напряжения, а на ладонях лишь слабо мерцает свет. — Перестань. Ты — сосуд. Позволь ей течь через тебя. Не зажимай.
Его пальцы едва касались моих запястий, корректируя положение рук. Его прикосновения были быстрыми, безличными, техничными. Никакого намека на что-то большее. Только работа.
Иногда я ловила его взгляд на себе — изучающий, оценивающий. Но в нем читалась лишь холодная оценка прогресса, а не интерес ко мне как к женщине. И это, как ни странно, успокаивало. Он держал свое слово. Он был здесь только как наставник.
Прошли недели. Изматывающие дни и вечера, наполненные болью в мышцах, мигренями от перенапряжения и редкими, но такими желанными проблесками успеха. Однажды вечером у меня получилось удержать сферу чистой энергии целых пять секунд, прежде чем она с шипением разлетелась искрами.
Я в изнеможении рухнула на пол, тяжело дыша. Эрдан стоял надомной, и в уголках его глаз я увидела нечто, отдаленно напоминающее... одобрение.
— Лучше, — произнес он скупым тоном. — Завтра продолжим.
Он развернулся и ушел, не предложив руку помощи, не сказав лишних слов. И в этом была его странная, суровая честность. Он не пытался меня утешить или ободрить. Он просто верил, что я справлюсь. Сам факт, что он продолжал тренировки, был высшей формой его веры в меня.
Постепенно я начала понимать узор его действий в ту ночь моего пробуждения. Жестокость — чтобы спасти. Обман — чтобы раскрыть правду. Каждое его слово, каждый поступок теперь виделись под другим углом — не как предательство, а как часть чудовищно сложного плана, единственной целью которого было мое выживание.
Однажды ночью я не могла уснуть и вышла в сад. Луна освещала серебром листву. Я сидела на холодной каменной скамье, пытаясь повторить одно из дыхательных упражнений, когда услышала шаги.
Эрдан остановился в нескольких шагах, его силуэт вырисовывался в лунном свете.
— Ты должна отдыхать, — сказал он. — Завтра будет новый день. Новая битва.
— Я не могу отключиться, — призналась я, не глядя на него. — Она всегда здесь. Эта сила. Живая, дышащая. Как вторая кожа, которую я еще не научилась чувствовать.
Он молча подошел и сел рядом, сохраняя дистанцию. Мы сидели в тишине, и это молчание было насыщеннее любых слов.
— Она боится тебя не меньше, чем ты ее, — произнес он наконец, глядя прямо перед собой. — Ты для нее — дикое, непредсказуемое существо, которое может ее уничтожить. Вы должны научиться доверять друг другу. Это диалог, Селестина, а не команда.
Я повернулась к нему. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня — прекрасным и недоступным.
— А ты? — спросила я тихо. — Ты мне доверяешь?
Он встретился со мной взглядом, и в его глазах что-то дрогнуло.
— Я доверяю твоему потенциалу. И своему умению его раскрыть. А все остальное... приложится.
Он встал.
— Иди спать. Завтра рано вставать.
Я смотрела ему вслед, пока он не растворился в темноте. Между нами не было ни поцелуев, ни признаний. Была только тихая, суровая уверенность в том, что мы выбрали правильный путь. Длинный, трудный и одинокий путь ученика и наставника. И для начала этого было достаточно.
На следующее утро тренировка была особенно изматывающей. Эрдан заставил меня снова и снова вызывать энергию, фокусируя ее в точке между ладонями, пока голова не закружилась от усилий. Когда я наконец опустила руки, дрожа от напряжения, меня осенило.
— Эрдан, — выдохнула я, опираясь на колени. — Вчерашний разговор... Я вспомнила. Ты сказал, что сила боится меня. Но когда ты... когда ты играл свою роль, ты наложил на меня печать. Та, что сжигала и сковывала. Что стало с ней? Она все еще здесь, внутри?
Эрдан, поправлявший манжеты своего тренировочного дублета, замер. Его взгляд стал отстраненным, будто он смотрел куда-то вглубь себя.
— Нет, — ответил он наконец, и его голос прозвучал почти как эхо. — Её больше нет.
Он поднял на меня глаза, и в них читалась тень того самого безумия, которое я видела в ночь моего пробуждения — но теперь оно было приглушенным, подконтрольным.
— Печать была... ключом. И замком одновременно. Её единственной целью было удержать силу до критического момента, не дать ей разорвать тебя на части до времени. Но в ту секунду, когда ты приняла её, когда твоя воля встретилась с её потоком и ты не сгорела... Мне даже не пришлось её снимать. Она растворилась. Сгорела в первом же всплеске твоей мощи, как бумага в пламени. От неё не осталось и следа.