— Ну, — он казался задумчивым, словно не находился здесь, — Он прав, старейшины важная составляющая нас самих, — в его голосе не было эмоций.
— Ты так не считаешь, — уверенно ответила я и он удивленно поднял на меня взгляд, — Что? Я не услышала твоего мнения. Ты лишь согласился с Эйденом и не более. Значит, ты либо не согласен с ним, либо еще в сомнениях.
— Ах, Леона, — он рассмеялся, но выражение лица оставалось таким же отстраненным, — Ты такая умница!
Я лишь молча смотрела на него, не понимая, что он скрывает. Правда ли, что ему можно доверять. Всегда ли он честен и всегда ли он такой счастливый. Пока я раздумывала, Алан покинул домик не говоря и слова. Эйден навел нам чая и достал пачку вафель, купленных мною. Мы сели напротив друг друга и приступили к своеобразному ужину.
— Даже если Алан считает иначе, — заговорил Эйден, — Он не сможет сказать этого.
— Но почему? — я прищурилась, отпивая горячий чай. По телу пробежала приятная дрожь, а вместе с глотком напитка, по моему телу распространилось тепло.
— Любое неповиновение или оппозиционная точка зрения карается моментальной смертью, — он сделал еще глоток чая, — Это считается зачатком государственного переворота.
Мои брови еще сильнее сдвинулись к переносице. Это звучало ужасно. В нашем веке, где чаще всего пропагандируют свободу слова, существую такие радикальные устои. И они живут подобно веками. Гнев, перемешиваясь с шоком и растерянностью, взял над мною верх. Я стукнула пластиковой кружкой по столу и взглянула Эйдену в глаза.
— Это же бред! Вы же живете не в колонии! — буйствовала я, — Правитель всегда прав? Только потому что он старше? Каждый может ошибиться, сколько бы лет не было. Дети могут быть правы в больше степени, чем какой-нибудь старик.
— Мы не люди, и копим знания веками, — он стоял на своем, — Старшие, что живут дольше нас всех вместе взятый, не могут ошибиться.
— Конечно ты так считаешь, ведь подобные горделивые существа никогда не признают, что они ошиблись!
— Если ты достаточно уважаешь хотя бы себя, то признаешь ошибку. Только слабаки не признают ее, — его глаза слегка сузились, а челюсть сжалась, словно стальной зажим.
— Отлично, тогда ваша власть настоящие слабаки! — гаркнула я, поддаваясь вперед.
— Ты не имеешь права так говорить, — его руки сжались в кулаки.
— Я не одна из вас, поэтому меня не касаются ваши законы. Хотя с такой властью, я бы никогда не стала одной из вас! — я встала, практически нависая над Эйденом.
— О, не переживай, — он усмехнулся, поддаваясь вперед, — Как часть нашего сообщества, ты там никому не нужна.
— А вы, как слепые котята идете за своими старейшинами, не задумываясь о себе и своих желаниях. Безвольные куклы! — кровь забилась в моих висках, пока я продолжала высказывать свой гнев и несогласие.
— Наши желания и мнения всегда совпадают с интересами старейшин, — он сделал тяжелый вдох, — Они прислушиваются к нам, как и мы к ним. Поэтому замолчи уже и пей свой гребаный чай, ты говоришь о том, о чем сама и не знаешь.
— И что теперь? Если тебе скажут умереть, ты умрешь?! Если ты полюбишь человека, а старшие запретят, ты бросишь ее?! — выпаливаю я не задумываясь.
— Умру, — глаза Эйдена темнеют, — Брошу. Но этого не произойдет, потому что я никогда не полюблю человека, — его голос стал резким, словно лезвие.
Я молчу пару секунд, стараясь проморгаться. Все эмоции разом потухли и растворились в черной дымке, что таилась внутри меня. Она быстро распространилась по мне, туша эмоции и чувства. Я обрела необычайное спокойствие и эгоизм. Взгляд вампира вдруг поменялся с грозного на взволнованный. Мы словно поменялись местами, и теперь он вышел из своего забвения. Его глаза бегали по моему лицу, что-то высматривая, а мне было плевать. Кто он такой? Что мне его слова? Я всегда была одна. И всегда одна и останусь. Все, кто любил меня, уходили. Даже папа, что говорил, как любит и ценит меня. Просто бросил одну выживать с целым букетом смертельных болячек. Я не имею права надеяться на дружбу. И уж тем более я не имею права на любовь. Никогда.
— Леона? — послышался голос Эйдена, с легкой дрожью.
— Что? Уже не такой смелый, что аж всем телом дрожишь? — я вышла из-за стола и подошла сбоку.
— Я погорячился, извини, — он повернулся ко мне, — Но и ты была груба. Я не осуждал твою веру или мнение, а ты это и делала.
— И? — не имея страха, я схватила его за край толстовки и притянула к себе, — Тебя оскорбило осуждение? И как же ты будешь жить веками, если так трясешься?
— Леона, ты...