— Мистер Монтгомери! — воскликнула я при виде нашего садовника.
— Доброе утро, мисс Леона, — он учтиво поклонился, — Это случайно не ваш верный друг? — в его руках оказался мой плюшевый тигр.
— Гарсон! — я радостно улыбнулась, протягивая руки и забирая его, — Как хорошо, что ты в порядке.
— Спасибо вам, Эрик, — мягко пробормотала моя мама, ставя кружки и чайник на стол.
— Что вы, я весьма удивился, когда на меня упал тигр, — он хмыкнул и подмигнул мне.
— Спасибо вам! — поблагодарила я.
— Не хотите с нами позавтракать? Тут на всех хватит, да и вам надо отдохнуть, — мама расплылась в улыбке.
— Что вы, миссис, — садовник отрицательно покачал головой, совсем растерянный.
— Мама права, вы работаете с самого утра! Позавтракайте с нами в благодарность за спасение моего лучшего друга, — я постаралась сделать щенячьи глазки.
— Что ж, — он прокашлялся и неловко глянул на нас, — Раз вы просите.
С каждой минутой это утро становилось всё прекраснее и светлее. За чашечкой сладкого чая и ароматнейшего пирога, приготовленного мамой, мы погружались в тёплую беседу. Садовник Эрик развлекал нас живыми историями, полными забавных подробностей, а я, не желая уступать, тоже плела свои выдумки, уверяя всех в их правдивости. Мама смеялась легко и искренне, её улыбка озаряла лицо, наполняя моё сердце безмерной радостью и теплом. Сердце наполнялось тёплым, светлым удовлетворением, словно все кусочки мира в этот миг сошлись в идеальной гармонии. Мне хотелось остановить время, замереть в этом мгновении, сохранить его в самой глубине души — чтобы оно никогда не ушло, чтобы можно было вновь и вновь возвращаться к этому чувству лёгкости и счастья. Каждая деталь вокруг казалась волшебной: знакомые звуки, мягкий свет, уют и беззаботность — всё объединялось в сладкий, манящий аромат настоящего счастья. Я хотела впитать каждое мгновение, позволить этому чувству стать частью меня, оставив его здесь, внутри, как драгоценный самоцвет, который буду беречь и хранить навсегда. На кухню вновь влетела синяя бабочка, я наблюдала за ней. Она медленно пролетала мимо мамы и садовника, кружила вокруг. Почему-то ее никто не замечал, только я. Она все порхала и порхала. Моргнув, я ощутила странность. Внезапно меня охватило странное и тревожное ощущение — будто мир вокруг стал зыбким и нереальным, словно туман, стелящийся между мной и звёздами. Всё, что я видела и слышала, казалось отдалённым, словно я внезапно оказалась в другой, чужой реальности, где звуки гаснут, а цвета тускнеют до блеклого полумрака. Моё сердце застучало быстрее, но в груди словно поселилась пустота, холод и отчуждённость, что напоминали о диком страхе ребёнка, потерявшегося в огромном и непонятном мире.
— Мама...? — прошептала я, чувствуя, будто задыхаюсь.
Она посмотрела на меня, и в ее взгляде я видела сожаление и боль. По ее щеке стекла слеза, но размываться перед глазами начало у меня.
— Прости, звездочка, — тихий голос мамы наполненный болью послышался мне.
Тревожность сжимала меня в железных тисках: каждый вдох становился тяжёлым, а разум метался между желанием убежать и бессилием понять, что происходит. Это было странное, глубоко личное чувство — будто я разделяюсь на две части: одна — наивная и испуганная, а другая — отстранённая и холодная, наблюдающая за собой со стороны, не в силах вмешаться. В этом зыбком состоянии я искала якорь — что-то настоящее, что смогло бы вернуть мир в прежние очертания и вернуть меня к самой себе. Но пока что я оставалась пленницей своего собственного сознания, затерянной между страхом и нереальностью. Всё вокруг будто начало растворяться и смываться, затягивая меня в бездонный водоворот неизвестности. Но среди этой зыбкой пелены одна деталь оставалась кристально ясной — та самая синяя бабочка. Она подлетела ко мне, легкая и изящная, пару раз пронеслась в танце вокруг, словно играя с невидимым ветром. Я осторожно протянула дрожащую руку — и она тихо опустилась на мою ладонь, словно доверяя свой хрупкий мир моим пальцам. Внезапно меня охватила мысль о том, как беззаботна и наивна эта бабочка — она доверчиво села на мою руку, не ведая об опасности. Мне стоило лишь резко сжать ладонь — и её жизнь оборвалась бы в одно мгновение. Такое хрупкое, прекрасное и изящное создание могло погибнуть одним легким движением. Сжав зубы и отбросив всякие колебания, я с усилием сжала руку. Бабочка даже не успела трепыхнуться. Сквозь пальцы проступали нежные края её крыльев — она осталась неподвижна. Но боль ощущала уже не она, а я. Мама ошибалась, и те птицы были не правы. Во мне не было ни света, ни добра, ни искренности — лишь бесконечная тьма, пожирающая всё вокруг. В этой тьме погибают, а не живут. А те немногие, кто живы, уже давно стали мертвыми.