А дальше все происходило словно в замедленной съемке. Когда-то нежно ласкавшая меня рука, жестко обхватила шею моего отца. Сжимала его, заставляя слышать хрипы и прерывистые попытки вдохнуть воздух. Резкий бросок — и мой отец с разбитым носом и сломанными зубами врезается в стену. В тишине звучали капли стекающей крови и хруст ломающихся костей. Он без особых усилий отламывал металлический прут, превращая его в небольшой лом. Лицо Эйдена лишилось всяких эмоций — холодное и безразличное. Он поднял металлическую палку и стал наносить ей удары по моему отцу, не щадя и не проявляя ни капли жалости. Раз, два, три. Хруст ломаемых костей, пронзительные крики и душераздирающие всхлипы эхом отдавались в голове, превращаясь в безмолвный кошмар. Я жаждала крикнуть, выплеснуть боль наружу, но все звуки застряли глубоко внутри, сдавленные бременем отчаяния. Лишь горячие слёзы, текущие по щекам, были единственным доказательством того, что я ещё способна что-то чувствовать. Он ломал ему рёбра, вывернул руку на невозможные 360 градусов. Пронзительный вопль боли моего отца разрезал моё сознание, разрывая мир на две части — «до» и «после». Этот звук навсегда изменил мою жизнь, оставив в душе рубцы, которые нельзя исцелить. Завершающим действием в его пытках стал прут, который он вонзил в шею папы насквозь. Базилио отступил от меня, в то время, как Эйден швырнул умирающее тело отца в мою сторону. Медленно, с дрожью в каждом движении, я подползла к нему. Осторожно подложила руку под его спину, прижала голову к своим коленям. Кровь брызгала во все стороны, заливая мою грудь и лицо, окрашивая ладони в густой бордовый цвет. Несмотря на все мучения, в его глазах ещё жила искра — он оставался в сознании. Не находя слов, я молча сжала его неповреждённую руку, безотрывно следя за тем, как жизнь покидает моего отца. В голове мелькали воспоминания. Мы вдвоём, смотрящие на звёзды через телескоп. Папа, который танцует на кухне, пока готовит для нас лазанью. Маленькая я, показывающая ему свои первые сальто. Я, напуганная и плачущая, бегущая к нему за защитой. Я поджимаю губы, ощущая, как поток слёз усиливается с каждой секундой. Мой папа — сильный человек, он не хотел, чтобы я видела его слабым или несчастным. Поэтому он умирал у меня на руках с лёгкой улыбкой на лице. Пока он был в сознании, я отвечала ему улыбкой, чтобы он не беспокоился за меня. Но вдруг в подвале раздался знакомый хрип — его сердце остановилось, дыхание затихло. Я закрыла ему глаза и только тогда позволила себе полностью отдаться эмоциям. С губ сорвался звонкий крик — я кричала всем голосом, из последних сил, разрывая молчание. Согнувшись пополам, я крепко обнимала тело отца, так крепко, как никогда не обнимала никого. Жар пронзил каждую клетку, а легкие резала острая боль. Мир вокруг будто остановился, погрузился в непроглядную тьму. Сердце сжалось до невозможности, а в груди появилась пустота, холодная и безжалостная. Было ощущение, что часть меня умерла вместе с ним, что что-то самое дорогое и родное навсегда уходит в прошлое. Моё тело дрожало, а руки сжимали его так крепко, словно хотели удержать этот уход, остановить время. Но я знала — этого не вернёшь.
— Лео... — сквозь туман я услышала хриплый голос Эйдена.
— Что? — обессиленная я не могла поднять глаз.
— Я знаю, извинения ничего не принесут...
— Раз знаешь, то замолкни! — сквозь боль, я встала на ноги, — Ты уже сделал достаточно для того, чтобы разбить меня. Что еще ты хочешь?!
— Я не хотел, — он понурил голову.
— Лучше бы ты дал мне умереть еще в Аксирии или в лесу. Я не хочу тебя видеть, не хочу тебя даже знать.
— Это пора заканчивать, идем, — строгий голос отозвался позади меня.
— Нет!
Я обежала Эйдена, отходя дальше к клетке. Горечь утраты, боль и опустошение уступили место гневу. Я ненавидела эту ночь всей своей душой. Гнев разгорался во мне словно пламя, охватывая каждую клеточку тела. Он бился в висках, не давая вздохнуть глубоко, сжимая кулаки до боли. Внутри всё кипело — злость на несправедливость, на тех, кто причинил боль, на саму себя за слабость и бессилие. Сердце колотилось так яростно, будто готово было вырваться из груди. Гнев был и щитом, и оружием — он давал силы бороться, не сдаваясь, ни отступать, ни позволять сломать себя. Это было как буря внутри, которая требовала выхода, иначе она могла уничтожить всё снаружи и внутри меня. Я быстро опустилась и подобрала с пола крупный осколок, подставив его к шее. Одно движение и я умру. На лице Эйдена отразился страх, в то время как Базилио вскипал от негодования.