— Ах, какая досадная оплошность! — фальшиво ахнула брюнетка, даже не думая извиняться. В её глазах полыхало откровенное, торжествующее торжество. — Мои пальцы сегодня так неуклюжи. Надеюсь, я не испортила ваше… столь простое платье?
Внутри меня, смывая остатки робости, со свистом взвилась яростная, горячая волна гнева. Я медленно поднялась во весь рост, оказавшись на полголовы выше своей обидчицы. Мамино обучение этикету и гордость отца, пульсирующая в венах, соединились в одно целое. Я посмотрела на брюнетку ледяным, уничтожающим взглядом, от которого её победоносная улыбка слегка дрогнула.
— Я, конечно, прекрасно понимаю, что появление законной наследницы мистера Тарона вводит вас в состояние глубокого шока, — мой голос прозвучал как удар хлыста, тихо, но так четко, что стоящие рядом гости начали оборачиваться. — Однако мой отец занимает слишком высокое положение в этом сословии, чтобы его дочь терпела подобное невежество. И я настоятельно прошу вас впредь тщательно следить как за своим тоном, так и за своими… неуклюжими действиями. Вы свободны.
Брюнетка побледнела от ярости, её идеальные брови сошлись на переносице. Она злобно выдохнула, что-то яростно прошипела своим подругам, и они, круто развернувшись, поспешили скрыться в толпе. Алая девица лишь восхищенно покачала загоревшимися глазами и последовала за ними.
Дрожа от бушевавшего в крови адреналина, я сделала знак Алиесе. Мы незаметно покинули бальный зал и бросились в мои покои. Переодеваться пришлось в спешке. Пышного сменного наряда у меня не было, поэтому я выбрала более скромное, но безумно полюбившееся мне днем платье — из тонкой, легкой ткани цвета слоновой кости, со слегка приспущенными плечами и изящной серебряной вышивкой в виде вьющихся лоз по бокам. Оно не было бальным, но сидело как влитое, делая меня похожей на лесную нимфу.
Мы вернулись в зал как раз в тот момент, когда музыка стихла, и мой отец вышел на середину подиума. Окинув меня быстрым взглядом, он удивленно приподнял брови, заметив смену гардероба. Папа подошел, аккуратно взял мою ладонь и запечатлел на ней невесомый поцелуй.
— Ты сменила наряд? Что произошло, Селестина? — тихо, с едва уловимой опасной ноткой спросил он.
— Небольшая неприятность с шампанским, — я невольно провела пальцами по тонкому шву нового платья. — Всё уже в порядке.
Отец ничего не ответил, но его челюсти плотно сжались, а взгляд на секунду скользнул по залу, безошибочно выхватив бледную группу аристократок. Затем он повернулся к гостям, властным жестом потребовал тишины и поднял свой хрустальный кубок высоко вверх. По залу разлилась абсолютная, благоговейная тишина.
— Лорды и леди! — его глубокий, громоподобный голос заставил зазвенеть подвески на люстрах. — Я прошу вас поднять бокалы и закрепить в памяти этот миг. За мою единственную и законную дочь, наследницу моего рода и магии — Селестину Айльтрейн! Отныне её дом здесь. Прошу принять и почитать её как равную.
Я почувствовала, как густой, жаркий румянец заливает мое лицо до самых корней волос. Подняв подбородок, я вежливо поклонилась залу и сдержанно улыбнулась, принципиально игнорируя испуганный шёпот тех самых девушек, стоящих неподалеку. Мой отец сделал широкий глоток, и, одарив меня теплой улыбкой, растворился в толпе гостей. Теперь пути назад действительно не было. Имя «Айльтрейн» связало меня с этим миром навсегда.
Глава 4. Новое знакомство.
Я стояла среди гостей, ощущая себя провинциальной актрисой, которую внезапно вытолкнули на подмостки столичного театра. Каждый мой жест, каждый судорожный вздох и неловкий поворот головы оценивались невидимой, но всевидящей и безжалостной аудиторией. Чтобы унять дрожь в пальцах, я посильнее вцепилась в тонкую ткань юбки. Напряжение висело в воздухе, словно невидимый грозовой фронт, превращая светскую болтовню в глухой, давящий гул.
Роскошный бальный зал лорда Тарона поражал выверенным, вековым величием. Стопудовые хрустальные люстры, похожие на гроздья застывшего полярного льда, изливали на паркет потоки слепящего света, который мириадами искр дробился в бриллиантовых колье вельмож. Тяжелые старинные гобелены на стенах поглощали лишние звуки, а бесконечные столы ломились от фарфоровых плато, полных редких яств, источавших тонкие ароматы заморских специй и срезанных белых лилий. Но, вопреки этому великолепию, под ребрами селился холод. Я была здесь чужой. Чужеродным элементом, занесенным ветром судьбы в чужой зарытый мир.