— Папа, — мой голос стал тверже. — Что именно произошло? Почему дар был запечатан? И почему именно сейчас он прорвался наружу?
Он тяжело вздохнул и присел на широкий подоконник.
— Это долгая, горькая история. Когда тебе было всего несколько месяцев, я понял, что в тебе течет нечто опасное. Я запечатал твою силу, чтобы подарить тебе обычную жизнь — без боли, без преследования, без страха. Я скрывал это от всех, даже от Айлины. Когда она узнала… она сбежала, чтобы защитить тебя. Я не удержал её. Я позволил ей уйти, потому что знал — только так ты выживешь. Но теперь тебе двадцать, и моя печать не способна удерживать этот океан силы.
Я села рядом, чувствуя, как сердце бьется в унисон с его тяжелым дыханием.
— Что это за дар? Насколько он опасен?
— Я не знаю всех имен этого проклятия, — признался он, и в его голосе проскользнула нотка отчаяния. — Знаю лишь, что он требует огромной ответственности. Если ты не научишься его обуздывать, он поглотит тебя. Академия — твой единственный шанс.
— А если я стану угрозой? Если я не справлюсь? — мой шепот дрожал от страха перед неизвестностью.
Он мягко, почти невесомо коснулся моей щеки.
— Ты сильнее, чем думаешь, Селестина. Но помни: даже если мир отступится, я буду рядом.
Я знала, что он пытается меня утешить, но в сердце продолжала скрестись тревога. Сглотнув ком в горле, я решилась на самый болезненный вопрос:
— Ты знал, что мама убежит? Ты знал, что она заберет меня в другой мир?
Отец замер. В его глазах отразилась такая бездна боли, что мне захотелось забрать свои слова назад.
— Я знал, что она не останется здесь, в этой клетке, — тихо ответил он. — Но я не знал, куда именно она направилась. Она присылала письма… раз в год. О том, что вы живы, что ты растешь. Это было единственным, что держало меня в этом мире.
Он отвернулся, пряча лицо в тени.
— Она говорила, почему уходит? Почему оставила нас?
— Нет. Она просто писала, что это её выбор. И что она любит нас. Но я всегда верил, что это не финал. Что однажды она вернется.
Он коротко, почти по-отечески, поцеловал меня в лоб, словно пытаясь передать крупицу своей твердости. Мы расстались, не договорив, и я вернулась в свою комнату. Тревога не ушла, но измотанный организм всё же взял своё, и я провалилась в тяжелый, беспокойный сон.
Утро ворвалось в комнату не солнечными лучами, а резким, нетерпеливым стуком в дверь. Я подскочила, сердце бешено колотилось в ребрах. На часах было десять — непозволительно поздно для нашего поместья.
— Войдите! — крикнула я, накидывая на плечи тонкий плед.
Дверь распахнулась с грохотом, и в комнату влетела Лерен. Её волосы, обычно уложенные в идеальную прическу, сейчас напоминали воронье гнездо, а глаза горели лихорадочным, почти безумным блеском.
— Селестина! Спасай, мне конец! — выпалила она, задыхаясь.
— Что стряслось? — я потерла сонные глаза, пытаясь осознать, что происходит.
— Я… я влюбилась! — прошептала она, краснея до корней волос.
Я уставилась на неё, не зная, смеяться или плакать. После ночного разговора с отцом о магии и тайнах, её слова прозвучали как нечто из другого, совершенно безмятежного измерения.
— И что мне с этим делать? — уточнила я, пытаясь сдержать улыбку.
— Он из Академии! Поступает в этом году, как и я. Я хочу с ним встретиться, произвести впечатление, но я же… я же не умею красиво одеваться, я в этом ничего не смыслю! Помоги мне!
Её энтузиазм был заразителен, и, несмотря на тяжесть на душе, я почувствовала, как уголки моих губ сами собой поползли вверх. Лерен схватила меня за руку и буквально потащила в ванную.
— Умывайся! Быстрее! Мы должны совершить революцию в твоем гардеробе!
Следующие несколько часов превратились в хаос из тканей, лент и болтовни. Мы перевернули весь мой шкаф. Когда она наткнулась на футболку, которую я когда-то расписала сама — с осенним лесом и крошечным домиком, — её глаза округлились.
— Это что, ты сделала? Селестина, это же невероятно!
Я забрала у неё вещь, стараясь не выдать, как сильно сжалось сердце. Эта футболка была воспоминанием о той жизни, где я была просто художницей, а не носительницей опасного дара.
— Да так, баловство, — ответила я сухо.
Но Лерен уже была в другом мире — мире романтики. Вечером, когда мы наконец уселись с чаем, она сбивчиво рассказала о своем незнакомце: как он столкнулся с ней в лавке, как помогал собирать рассыпанные свитки, как угостил булочкой.