Я молча отводила взгляд, не в силах даже сжать кулаки. Пустота была моей единственной защитой. Если я ничего не чувствую, он не может меня ранить.
Он стал еще наглее. Его «флирт» превратился в откровенные, унизительные домогательства на глазах у всех. Он мог обнять меня за талию посреди коридора, прошептать на ухо что-то грязное, зная, что я не оттолкну его. Преподаватели и студенты отворачивались, стараясь не встречаться со мной глазами. В их взглядах я читала смесь жалости, страха и осуждения. «Сдалась», — говорили эти взгляды. «Стала его игрушкой».
Я пыталась избегать его, но это было бесполезно. Печать тянула меня к нему, как на невидимом поводке, стоило ему позвать. А он звал часто, наслаждаясь своей властью.
Но в самой глубине этой ледяной пустоты, там, где, казалось, уже не осталось ничего живого, тлела одна-единственная, острая, как осколок, эмоция. Не надежда. Не вера.
Ненависть.
Чистая, беспримесная, животная ненависть к нему. И к ним, к Сети, которая сдалась и бросила меня. И к самой себе за эту беспомощность.
Они все думали, что я сломлена. Эрдан, Сеть, все в этой академии.
Пусть думают.
Я больше не ждала спасения извне. Его не будет.
Если я хочу быть свободной, мне придется спасти себя саму. Пусть мой дар спит. Пусть печать сковывает волю. Но мой разум еще принадлежит мне.
И я поклялась себе, что найду способ. Сама. Я буду наблюдать, изучать, искать слабые места в его защите, в самой печати. Я буду притворяться еще покорнее, еще сломленнее, чтобы он ослабил бдительность.
Однажды я сорву эту печать. И тогда я стану не чьим-то оружием, не чьей-то надеждой.
Я стану его кошмаром.
Дни текли в монотонном, унизительном ритме. Я была тенью, призраком, механически выполняющим команды. Эрдан, уверенный в своей полной победе, стал менее осторожен. Он перестал прятать от меня документы, вел переговоры с гонцами прямо в своей приемной, пока я, опустив голову, расставляла книги на полках или наливала ему вино.
Именно так я и подслушала тот роковой разговор. К нему прибыл гонец, пыльный и усталый с дороги. Эрдан принял его с развязной непринужденностью.
— Ну что, мой верный слуга? Доставил послание? — его голос был сладок от самодовольства.
— Так точно, господин, — отчеканил гонец. — Лично вручил в руки вашему будущему тестю.
— И каковы были его… реакции? — Эрдан протянул слово, явно получая удовольствие.
— Шок, господин. Потом гнев. Он кричал, что вы не смеете трогать его дочь, что он… — гонец запнулся.
— Продолжай, — мягко приказал Эрдан, и в его голосе зазвенела сталь.
— Он сказал, что вы подлый трус, который пользуется тем, что у нее не открылся дар. Что он никогда не даст своего благословения на этот брак.
Эрдан рассмеялся — низкий, мерзкий смех, от которого кровь стыла в жилах.
— Мне не нужно его благословение. Мне нужна его земля и его титул. А Селестина… — он помолчал, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по моей спине. — Селестина уже здесь. И она будет послушной женой. Она не сможет ослушаться. Передай ему, что свадьба состоится через месяц. Его присутствие необязательно.
Что-то во мне треснуло. Громко, оглушительно, словно лопнула струна, натянутая до предела. Весть о браке была последней каплей. Он не просто украл мою свободу, мою волю, мое достоинство. Теперь он похищал и мое будущее, мое имя, насильно вписывая его в свою грязную историю. И мой отец… мой гордый, непокорный отец, который теперь знал, что его дочь — беспомощная пленница, игрушка в руках этого негодяя.
Я не помнила, как выбежала из приемной. Пелена ярости застилала глаза. Я не бежала *от* него. Я мчалась *к* нему.
Я ворвалась в его кабинет, распахнув дверь с такой силой, что она ударилась о стену. Эрдан, разговаривавший с гонцом, резко обернулся. На его лице сначала мелькнуло удивление, а затем — любопытство и удовольствие.
— Селестина? Что это… — он не успел договорить.
— НЕТ! — крик вырвался из моего горла хриплым, чужим звуком, полным такой первобытной ненависти, что даже гонец отшатнулся. — Нет, нет, НЕТ! Я не позволю! Ты подлый, ничтожный трус! Ты украл у меня всё, но ты не получишь мое имя! Ты не смеешь трогать моего отца!
Я задыхалась, слезы гнева текли по моим щекам, но я не пыталась их смахнуть. Я вся дрожала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.
Эрдан поднял бровь. Он выглядел не рассерженным, а… развлеченным. Словно наблюдал за интересным спектаклем.
— Какая пылкость, — произнес он насмешливо. — Я почти забыл, какая ты была… живая. Но, дорогая моя, — его голос стал холодным и властным, — твое мнение меня не интересует. Это не просьба. Это констатация факта.