Сегрегейшн стал карцером, они не включают свет. Темнота, тишина. Мне не страшно, я думаю над следующим планом. Карцер, попытка, карцер… Они боятся меня, моей одержимости. Мама, я приду, не бойся, мама. Я не хочу никого убивать, я не буду пробовать этот путь, пока остаются другие. Но если не выйдет, для тебя, мама, я сделаю это.
Меня больше не водят в столовую с другими, я гуляю во дворе только тогда, когда там нет никого, кроме охраны и камер. Я дурно влияю на остальных. Да, стремление к свободе заразно. Посуда пластиковая…Меня водят в школу и я хорошо учусь. Мама, ты будешь рада, когда я покажу тебе дневник. По биологии – только отлично…
Человек сделан таким хрупким, столько артерий и вен у самой кожи, столько нервных узлов…Я отжимаюсь в карцере, в спортивный зал меня тоже пускают – когда там больше никого нет, конечно…Я все такой же тощий, кто знает, насколько сильными могут быть худые руки. В сегрегейшене темно. Они не видят, что я делаю…
Один короткий удар в основание черепа – и охранник без сознания. Я думал, я смогу, но меня снова поймали. Ха-ха. Они думают, что я этого и хотел, но нет. Я пока в камере, но скоро меня отведут обратно в сегрегейшен, я уверен. Я так хорошо знаю дорогу туда – со двора, со стены, из камеры, столовой, охранного поста…Ну же. Кто придет за мной теперь? Я жду.
Проблемы с электричеством, наконец-то! Где-то утечка и весь корпус без света. Вот ваша хваленая безопасность. Благодаря этому на свободе «опасный преступник». Это было просто, вот теперь сложней. Первая тюрьма для малолеток далеко от Вичбриджа, но это не важно. Мама. Я уже совсем скоро.
Хорошо жить в небольшой стране, из конца в конец – пара недель пешего хода. Попутки, ворованные деньги – простите, мне нужно. Плакаты с лицом… Чьи безумные глаза смотрят на меня? Я уже видел их в поверхности луж и отражениях витрин. Пряди в волосах белые, как молоко… Что ж, за свободу нужно платить жизнью. Как минимум ее частью, но это того стоит. Мама, мне осталось всего десяток километров.
Никого…Холод и дождь, я продрог…Грязь под ногами, с волос течет мутная вода, кладбищенская земля размокла и впиталась в одежду. Мама, почему, мама… Я же старался, как мог. На небе нет никого, если позволено такое, мама! Я бежал для тебя, что мне делать теперь, мама? Кэтлин Элиза Фолл. Осень. Ты умерла спустя год после того дня. Мама… Прости, что я не успел. Они не дали мне быть с тобой, мама, они обвинили меня в смерти отца и брата! Я был нужен тебе, я знаю, но они отняли у меня свободу так легко, мановением руки. Люди не ценят свободу. Я научу. Обещаю тебе, мама. И ты знаешь, с кого я начну».
На этом Дневник Джона заканчивается. Но эта последняя фраза. Этот общий настрой. Нет, не может этого быть. Зачем ты оставил нам этот дневник, Кукловод? Поговоришь ли ты со мной? Хотя вряд ли ответишь…
- Тук, тук, Джим.
Я поднимаю голову. На пороге стоит Алиса, как всегда в красном платье. Но она не одна. Её хвост-Сара стоит за спиной.
- И чем я могу помочь?
Алиса прищуривается и улыбается, проходя в комнату. Сара закрывает за ней дверь.
- Произошло кое-что неприятное, - произносит она, садясь в кресло напротив меня.
- Я тебя слушаю.
- Джим, мы Последователи, а ты якобы их глава. Но мне кажется, ты совершенно не следишь за происходящей ситуацией. Ты знаешь, что кое-кто из Последователей совершил ужасную ошибку. А за ошибки следует платить. Поэтому я не прошу. Я требую, чтобы ты исключил Ланса Донована из фракции.
Я откидываюсь на спинку дивана:
- И чем же провинился перед тобой бедный юноша?
Алиса хитро улыбается, но спустя секунду, на её лице отражается гнев.
- Этот «бедный юноша» был пойман во время свидания с какой-то подпольщицей. Я такого не потерплю. Я хочу показательного изгнания!
- А какое тебе дело до чьей-то личной жизни?
В глаза Алисы вспыхивает огонь.
- Какое мне дело? Она же подпольщица! Это измена! Ты что, ничего против этого не имеешь? Тебе всё равно?
- Мальчик не должен отвечать за свои чувства.