– Тебя убьют.
– Возможно. – У нее осталась последняя минута, чтобы погладить его. Он силен, достоин уважения, добр. И ее враг. Этим все сказано. – Грей, вы читали «Пир»? – Она прижала ладонь к его небритой щеке. Прикасаться к мужчине совсем не то, что к женщине. – «Пир» Платона.
– Я найду тебя, куда бы ты ни шла. Ты это знаешь. Я не сдамся. Никогда!
– Вы не найдете меня. Вы даже не узнаете, где меня искать. Так вот, Платон сказал, что любовники – как две половинки яйца, которые точно подходят друг другу. Одна половина создана для второй, поодиночке мы не полны. Вместе – одно целое. Все мужчины ищут вторую половину себя. Помните?
– Сейчас чертовски неподходящее время для разговоров о Платоне.
Анник улыбнулась:
– Думаю, вторая половина меня – это вы. На небесах переполох. Скандал. Вам предназначили красивую английскую школьницу в Бате, а мне – прекрасного итальянского повара в Палермо. Но колыбели непонятным образом поменяли, и все кончилось… невозможностью, которую не выразить словами.
– Анник…
Она быстро наклонилась и поцеловала его. Казалось, он удивился.
– Лучше бы судьба вообще не сводила нас, – прошептала она. – Я никогда уже не забуду, как лежала рядом с вами, как хотела вас.
– Ради Бога…
Поднявшись, Анник сунула нож в щель между камнями, недалеко от него, чтобы ему потребовалось время достать его.
– Эйдриан прав. Нужно было заняться с вами любовью, когда имелась такая возможность.
Она вышла из часовни, не обращая внимания на то, что он сердито говорил ей в ответ, и стараясь не споткнуться об остатки своей ловушки, валявшиеся на земле.
Лошадь обрадовалась ее приходу. Ей было не по нраву заключение в зарослях шиповника. Сесть на нее оказалось проще, чем Анник предполагала, к тому же никто в брошенном монастыре не видел, что она задрала юбку сверх всяких приличий. Она позволила лошади самостоятельно выйти из монастыря на дорогу. Потом ей оставалось только ехать на шум морского прибоя да крепко держаться за поводья и гриву. Скоро рассветет. Лошадь видела дорогу, а у кромки воды она может двигаться по линии прибоя.
Анник уже проехала с милю, когда дорога выпрямилась и пошла вниз. Лошадь Анри ускорила свой аллюр.
Вдруг удар. Боль. Падение. Она тут же поняла, что это была ветка дерева, свесившаяся над дорогой. И проклятая лошадь сделала это намеренно.
Анник закричала от страха. Она ударилась головой о землю, и мир взорвался. Потом ничего.
Лошадь, показав свой норовистый характер, позволивший Анри купить ее дешевле, удовлетворенно всхрапнула и ускакала. Анник осталась в канаве у дороги, мелкий дождь падал ей на лицо.
Лучше потерять сознание. Это была ее первая мысль.
Боль заполнила голову огнем.
Это была вторая мысль. Между первым и вторым мгновениями Анник вдруг поняла. Это случилось.
Свет. Свет проник сквозь закрытые веки. С ужасом и благоговением открыв глаза, она увидела в небе рассвет. Свет везде. Свет по краю облаков.
Значит, это случилось. Доктор в Марселе со своей ненужной латынью был прав. Ужасный кусочек чего-то сдвинулся, освободил зрительный нерв и теперь бродил в голове, чтобы убить ее.
Анник стала готовиться к смерти, предсказанной доктором.
Не было ничего особенного в том, что она в последние минуты жизни смотрит на сосны. Что она растянулась в мокрой холодной грязи. Она пыталась сочинить нечто возвышенное, подходящее для столь важного момента. Но думала о своей глупости. О том, что доверилась лошади Анри. О других мелочах. Лежать ей было неудобно, в желудке – пусто. И сверкающие капельки, соскальзывающие с иголок сосен, падают ей на лицо.
Анник ждала. Протекали минуты. Ничего не происходило, за исключением того, что она еще больше промокла.
Она поняла, что не собирается умирать, по крайней мере, немедленно. Она села. В обычные времена от такой головной боли она бы вообще не могла думать ни о чем другом.
– Как странно…
Анник осознала, что по привычке смотрит на свои руки. Было удивительно опять видеть свои руки. Видеть платье, бледно-зеленое, все в грязи. Видеть… Она больше не слепой червь. Она снова Анник, Лисенок. Незаурядная шпионка.
– Я вижу! Я могу все делать!
Она встала. Ей хотелось танцевать. Летать. В канаве было полно сосновых шишек, на которых так неудобно лежать. Она взяла пять штук, крепких, тяжелых, размером с ладонь.
Анник подбрасывала их, делая простые круги. Этому она научилась у Шандора… в ту первую ночь, когда восьмилетней девочкой пришла к цыганам, чувствуя себя одинокой.
Ловить их легко, как дышать. Две и две. Полудуш. Фонтан. Очень красиво. Голова невыносимо болела, но это уже не имело значения. Боже мой, она слишком неловкая. Раньше она могла жонглировать пятью, а сегодня была счастлива, выполняя простейший рисунок с четырьмя. Детское жонглирование.
Как бы ей хотелось показать это Грею! Ее жонглирование. Ее маленькое искусство. Ловкий прием, которым она владела только для собственного удовольствия.
Ничего не потеряно за эти долгие месяцы. Глаза и руки действовали вместе. Замечательные глаза, которые могли видеть. Но Грей не увидит ее жонглирование. Никогда.
Она вдруг стала неуклюжей, пропустила шишку и потеряла остальные. Они приземлились слева и справа, прямо друг на друга.
Анник прижалась щекой к стволу дерева, того самого, ветка которого сбила ее в грязь. У нее перехватило горло, и она заплакала, печальная и несказанно счастливая.
Глава 16
Северное побережье Франции у Сен-Гру
Не обращая внимания на плач, доносившийся из рыбацкой лачуги, а также на девочку, которая вырывалась из рук двух рослых драгун, Леблан смотрел на человека, стоящего на коленях перед ним.
– Когда она ушла?
– С рыболовной флотилией. На рассвете, – невнятно произнес рыбак, у него была до крови разбита губа. – В лодке английских контрабандистов.
– Куда они направились? Порт назначения?
– Кто может сказать? У них много надежных гаваней вдоль побережья. Они…
Кнутовище Леблана полоснуло его по лицу, оставив кровавый след.
– Где?
– Дувр. Они идут в Дувр. – Рыбак опустил голову.
– Дувр, говоришь? – Леблан перевел взгляд на девочку. – Ты уверен?
– Это их место, так они всегда говорили. Не знаю, правда или нет. Они англичане.
– Это ты должен говорить правду. – Леблан еще минуту изучал его. – Анри!
Тот вышел к нему, заправляя в штаны рубашку.
– В доме ничего, только оставленные ею тряпки. Вот и все.
– Никаких бумаг?
– Никаких.
Губы у Леблана побелели. Он резко повернулся и направился к лошадям.
– Она видит. Она всех нас одурачила. Едем.
– А что нам делать с этими?
Встав ногой на подставленные руки солдата, Леблан прыгнул в седло, посмотрел оттуда на отца, потом на дочь, перевел взгляд на дом, где плакала женщина. И улыбнулся:
– Конечно, мы их наградим. – Он бросил несколько монет. – Они помогли нам. Позаботься, чтобы другие жители деревни узнали об этом.
Драгуны проскакали по монетам, следуя за ним. Рыбак ждал, когда они скроются из виду.
– Ты сказал им!.. – Дочь с рыданием упала на землю.
– Кто-нибудь все равно бы сказал, а они бы перепортили еще больше женщин. – Он, кряхтя, наклонился и стал подбирать монеты, втоптанные лошадьми в песок. – Иди сюда, помоги мне. У тебя глаза лучше.
– Ты предал Анник.
– А ты думаешь, она ждала, что мы будем с ним бороться? – Рыбак старался не смотреть на дочь. – Она сама велела так сказать, если этот человек сюда явится.
– Если он ее найдет…
– Не найдет. – Он смахнул песок с монет, положил их в карман и побрел к дому. – Оставайся тут и подбери остальные. Я должен посмотреть, что с твоей матерью. Он не найдет Анник. Она Лисенок. И она дала мне обещание.