— Мы только что говорили с мадам Сен-Бри о Марселе Прусте. Я вполне согласен с ним в том, что наша внутренняя жизнь есть некий поток сознания. Помните, как в «Обретенном времени» он анатомирует своего героя?
Клод понюхал ароматный кальвадос и снисходительно улыбнулся.
— Месье Дорт, очень и очень извиняюсь, но никогда не держал в руках Марселя Пруста.
Дорт часто-часто заморгал.
— Вы не читали Пруста?
— Ну и что тут такого? — вмешалась в их разговор Шанталь. — Есть вещи, которые Клод не знает, он ведь всегда занят лошадьми, жокеями, скачками. У него свои интересы, свой круг имен.
— Да, моя дорогая! — Клод поцеловал ей руку. — У каждого свой круг, месье. К тому же сейчас столько развелось литераторов, что за всеми не уследишь.
— Но Пруст умер более полвека назад…
— Тем более, месье Дорт. Тем более!
Подошел портье.
— Месье Сен-Бри, вас к телефону.
И Клод надолго оставил их вдвоем.
— Вы не удивляйтесь, месье Дорт, — ласково говорила Шанталь присмиревшему вдруг собеседнику, — мой муж славный парень, но не больше. Хомуты, уздечки, седла, стойла — вот его мир, стихия и страсть. Простите уж его за Пруста. Ну что делать — не читал.
— У вас, извиняюсь, есть дети?
— Нет, месье Дорт.
— Тогда, я еще раз извиняюсь, что же вас связывает? Какие интересы?
— Никаких.
— Но как же так можно?!
— Итак, на чем же мы с вами остановились в творчестве Марселя Пруста, месье Дорт?
На следующий день Клод наблюдал из окна спальни, как они долго гуляли по набережной. Дорт что-то без умолку говорил, смешно вертел большой головой над маленьким туловищем, размахивал руками и был похож на рассерженную ворону. Шанталь слушала задумчиво, молчала, иногда кивала головой.
День был хмурый, ветреный. Косматые волны с воем набегали на безлюдный пляж, рыскали по нему, рвались к набережной, но перепрыгнуть гранитный барьер не могли и, глухо урча, откатывались назад. Эти двое, поглощенные беседой, похоже, не замечали ни тусклого дня, ни бушующей стихии. Без устали ходили они взад-вперед по мокрому розовому асфальту набережной, забыв про обеденный час.
— Мадам Сен-Бри простит мою нескромность, — театрально обратился к ней вечером Клод, — если я полюбопытствую — о чем с ней так увлеченно беседовал депутат?
— Об английских поэтах «Озерной школы».
Клод встрепенулся.
— О, мои любимые поэты! Вордсворд, Колридж, Саути. Жаль, что приходится разыгрывать невежду-лошадника, а то бы я прочел депутату познавательную лекцию о лейкистах и их влиянии на младшее поколение — Байрона, Шелли, Китса.
Шанталь покачала головой.
— Нет, Клод, познавательная лекция не требуется. У Дорта свое и весьма оригинальное видение жизни, искусства. К людям, к явлениям, словом, ко всему он подходит с болезненным состраданием, с жалостью, очень по-доброму. Право, странно как-то… Казалось бы, его надо жалеть, а жалеет он. Щедро жалеет, искренне. И стремится всем помочь, что-то исправить. Он и меня жалеет, что я с вами, и вас, как оказалось, тоже — за бедную конюшенную жизнь. Себя только не жалеет. Странный человек.
В другой раз, вернувшись из кинотеатра, куда Клод не пошел под предлогом срочного разговора с Парижем, Шанталь рассказала:
— Сейчас мы шли по улицам и молчали. Фильм был тяжелый. Даже не столько тяжелый, сколько жестокий и с доброй порцией мистики. Главный герой одержим предчувствием, что черные силы, ну, сатана, что ли, дьявол, которые против него, заключены в маленькой девочке, играющей в мяч. Почему — объяснить не может, но чувствует это и панически боится девочек с мячом. И вот однажды он едет с кем-то в открытой машине но проселочной дороге, и на пути предупреждение: «Впереди опасный мост — может рухнуть, проезд не рекомендован». «Даю голову на отсечение, что проеду, — говорит он, — у меня сильная машина и на скорости я буквально перепрыгну через этот мосток». Нажимает на газ и летит. Но он не заметил тоненькую стальную проволоку, натянутую через мост на уровне его шеи, и срезанная голова летит в пересохшее русло ручья. И тут откуда-то появляется маленькая кукольная девочка с бантом, берет голову за волосы и, прыгая, играет ею, как мячом. Прощаясь со мной, Дорт сказал: «Мой дьявол — это вы, мадам Сен-Бри. Как у того, который боялся девочку с мячом». Я удивилась, но он не стал объяснять.
— А где мы находимся, Шанталь, на какой стадии?
— Дорт влюблен. Это бесспорно.
— Влюбленный всегда стремится еще и влюбить в себя. При всех своих внешних недостатках Дорт не из робкого десятка. Он вас обволакивает по принципу Наполеона, говорившего: «Дайте мне ухо женщины, и она будет моя».