— Что она может ему рассказать? — задумчиво проговорил Бержерон. — Меньше нас; она ничего не знает про старика.
— Достаточно. Она звонила на Парк Монсо.
— Она передавала сообщения, но кому — точно не знает.
— Зато знает зачем.
— Это знает и Каин, можешь быть уверен. И с Парк Монсо он может крепко просчитаться. — Модельер подался вперед, его мощные мускулы напряглись, когда он, глядя на седовласого оператора, сплел пальцы. — Расскажи еще раз все, что запомнил. Почему ты так уверен, что он — Борн?
— Этого я не утверждаю. Я сказал, что он — Каин. Если ты верно описал его почерк, это он.
— Борн и есть Каин. Мы нашли его по материалам «Медузы». Поэтому и наняли тебя.
— Тогда это Борн, но он использовал другое имя. Конечно, в «Медузе» было немало таких, кто не мог позволить себе назваться настоящим именем. Псевдонимы им гарантировались, у них было уголовное прошлое. Он явно из таких.
— Почему? И другие исчезали. Ты исчез.
— Я бы мог сказать — потому, что он был здесь, на Сент-Оноре, и этого было бы достаточно. Но тут больше, гораздо больше. Я видел, как он работает. Я был назначен в одну операцию, которой он командовал, такое не забудешь, как и его самого. Этот человек может — должен — быть вашим Каином.
— Расскажи.
— Мы спустились ночью на парашютах в секторе под названием Тамкуан. Нам предстояло вызволить одного американца по имени Уэбб из рук Вьетконга. Мы этого не знали, но шансы выжить были мизерными. Даже полет из Сайгона был жуткий: штормовой ветер на высоте тысячи футов и такая вибрация, что казалось, самолет на части развалится. И все-таки он велел нам прыгать.
— И вы прыгнули?
— Под дулом пистолета. Каждый под прицелом подходил к люку. Можно было как-то спастись от стихии, но не от пули в черепе.
— Сколько вас было?
— Десятеро.
— Вы могли бы с ним справиться.
— Ты его не знаешь.
— Продолжай, — сказал Бержерон, сосредоточиваясь; он не шелохнулся за столом.
— Восемь человек собрались после приземления. Двое, как мы подумали, прыжка не пережили. Удивительно, что выжил я. Я был старше всех и не так чтобы богатырь, но я знал местность, поэтому меня и послали. — Седовласый помолчал, качая головой при воспоминании. — Не прошло и часа, как мы поняли, что это была ловушка. Мы удирали сквозь джунгли, как ящерицы. А по ночам он уходил через разрывы мин и гранат. Убивать. Возвращался всегда перед рассветом, подгонять нас все ближе и ближе к базовому лагерю. Тогда я думал, что это настоящее самоубийство.
— Почему вы соглашались? Он как-то вас убедил, вы же были из «Медузы», не солдаты.
— Он сказал, что это единственный способ выбраться живыми, и тут он был прав. Мы оказались далеко за линией фронта. Требовались припасы, которые можно было найти только в базовом лагере, если нам удастся его взять. Он сказал, что мы должны его взять, что выбора у нас нет. Если бы кто-нибудь вздумал возразить, он бы пустил ему пулю в лоб — мы это знали. На третью ночь мы взяли лагерь и нашли там человека по имени Уэбб. Он был еле жив, но еще дышал. Еще мы нашли двух пропавших из нашей команды. Эти были вполне живы и ошалели от того, что произошло. Один белый и один вьетнамец. Вьетконг заплатил им, чтобы они заманили нас в ловушку — его, как я понимаю.
— Каина?
— Да. Вьетнамец увидел нас первым и удрал. Белого Каин тут же пристрелил. Просто подошел к нему и разнес ему башку.
— Он привел вас обратно? Через линию фронта?
— Да, четверых и того, Уэбба. Пятеро погибли. Я тогда подумал, что, должно быть, разговоры о том, что он самый высокооплачиваемый наемник в «Медузе», не выдумка.
— В каком смысле?
— Он самый хладнокровный человек из всех, кого я видел, самый опасный и крайне непредсказуемый. Тогда я подумал, что для него это странная война. Он был Савонарола, но без религиозных убеждений, лишь со своей причудливой моралью, полностью сосредоточенный на себе. Все люди были его враги, особенно лидеры — и он ни в грош не ставил ни одну из воюющих сторон.
Рассказчик опять помолчал. Глаза его смотрели на пульт, а память явно была обращена куда-то за тысячи миль, в прошлое.
— Не забывай, что в «Медузе» собрались люди разные и отчаявшиеся. У некоторых ненависть к коммунистам была близка к паранойе. Убей коммуниста, и Христос тебе улыбнется — странный образчик христианского вероучения. Другие, вроде меня, лишились всего при Вьетмине. Единственной надеждой вернуть свое была победа американцев в этой войне. Франция покинула нас после Дьенбьенфу. Но существовали десятки таких, которые думали, что в «Медузе» можно нажить состояние. В сумках часто лежало по пятьдесят — семьдесят пять тысяч американских долларов. Курьер, прикарманивший половину, после десяти — пятнадцати переходов мог удалиться на покой в Сингапур или Куала-Лумпур или наладить собственную сеть по сбыту наркотиков в Золотом треугольнике. Но и помимо непомерной оплаты, — а часто и отпущения прежних грехов — возможности представлялись неограниченные. Именно к такой категории людей я относил этого диковинного человека. Он был современным пиратом в полном смысле слова.