— Что это за номера? Прекратите называть номера!
— Как иначе мы сможем вас различить, распределить задания? Мы не имеем права упоминать имена.
— Кто мы?
— Все мы, кто работает на Карлоса.
Вопль стал еще пронзительней, из прокушенного пальца потекла кровь.
— Не желаю слушать! Я модельер, художник!
— Вы номер пятый. Вы сделаете то, что мы велим, иначе никогда больше не увидите вашего гнездышка.
— А-а-о-о!
— Перестаньте вопить! Мы ценим вас, мы знаем, что вы все испытываете тяжелое напряжение. Кстати, мы не доверяем бухгалтеру.
— Триньону?
— Только имена. Важно сохранять конспирацию.
— Тогда Пьер. Он отвратителен. Вычитает за телефонные разговоры.
— Мы думаем, он работает на Интерпол.
— Интерпол?
— Если это так, вы все можете лет десять провести в тюрьме. Вас там сожрут, Клод.
— А-а-о-о!
— Заткнитесь! Просто передайте Бержерону наши предположения. Не спускайте глаз с Триньона, особенно в ближайшие два дня. Если он почему-либо выйдет в рабочее время, следите за ним. Это может означать, что ловушка вот-вот захлопнется. — Борн пошел к двери, держа руку в кармане. — Мне нужно возвращаться, вам тоже. Передайте номерам от первого до шестого все, что я вам сказал. Очень важно, чтобы эти сведения распространились.
Ореаль снова истерически завопил:
— Номера! Все время номера! Какой еще номер? Я художник, а не номер!
— Вы им и останетесь, если вернетесь в магазин так же быстро, как примчались сюда. Поговорите с Лавье, д’Анжу, Бержероном. Не откладывая. Потом с остальными.
— Какими остальными?
— Спросите у номера второго.
— Второго?
— Дольбер. Жанин Дольбер.
— Жанин? И она?
— Совершенно верно. Она — номер второй.
Молодой человек вскинул руки в беспомощном протесте.
— Это безумие! Ерунда какая-то!
— Ваша жизнь не ерунда, Клод, — сказал Джейсон. — Цените ее. Я буду ждать в кофейне напротив. Уходите ровно через три минуты. Никуда не звоните, уходите и возвращайтесь в «Классики». Если вы не появитесь через три минуты, мне придется возвратиться. — Он вынул руку из кармана. Пальцы сжимали пистолет.
Ореаль выдохнул, словно выпустили воздух из воздушного шарика, лицо его приняло пепельный оттенок, он не сводил глаз с оружия.
Борн вышел и прикрыл дверь.
Зазвонил телефон на тумбочке. Мари взглянула на часы: было четверть девятого, и на мгновение ее пронзил страх. Джейсон сказал, что позвонит в девять. Он ушел, как стемнело, около семи, чтобы встретиться с продавщицей по имени Моник Бриелль. Расписание выдерживалось точно и могло быть нарушено только в чрезвычайных обстоятельствах. Неужели что-нибудь случилось?
— Это комната 420? — спросил глубокий мужской голос.
Мари перевела дух, это был Андре Вийер. Генерал звонил днем и сказал, что «Классики» охватила паника; его жену звали к телефону не менее шести раз за полтора часа. Но ему ни разу не удалось подслушать что-нибудь существенное; когда он снимал трубку, серьезный разговор сменялся пустой болтовней.
— Да, — сказала Мари. — Это комната 420.
— Простите, но нам не доводилось беседовать раньше.
— Я знаю, кто вы.
— Я тоже понимаю. Могу я позволить себе поблагодарить вас?
— Я понимаю. Пожалуйста.
— К делу. Я звоню из кабинета, параллельного телефона, конечно, нет. Передайте нашему общему другу, что волнение нарастает. Моя жена удалилась к себе, утверждая, что ее тошнит, но, видимо, она не настолько плохо себя чувствует, чтобы не подходить к телефону. Несколько раз, как и прежде, я поднимал трубку, убеждаясь, что они готовы к любому подслушиванию. Я довольно неприветливо извинялся, объясняя, что жду звонка. Откровенно говоря, я не уверен, что жена поверила, но не ей задавать мне вопросы. Я буду прям, мадемуазель. Между нами растет невысказанное противоречие, и оно взрывоопасно. Дай Бог мне сил.
— Я могу лишь просить вас не забывать о цели, — сказала Мари. — Не забывать о сыне.
— Да, — тихо сказал старик. — Мой сын. И потаскуха, которая притворяется, что чтит его память. Простите.
— Не за что. Я передам то, что вы мне сказали, нашему другу.
— Пожалуйста, — перебил Вийер. — Есть еще кое-что. Поэтому я вам и позвонил. Дважды, когда говорили с женой, голоса мне запомнились. Второй я узнал, на память тут же пришло лицо. Это телефонный оператор в «Классиках».
— Мы знаем, как его зовут. А первый?
— Это было странно. Голос не был мне знаком, никакое лицо не вспомнилось, но я понял, почему слышу именно его. Диковинный голос: полушепот, полуприказ, эхо себя самого. Этот голос меня поразил. Видите ли, он не разговаривал с моей женой, он отдавал приказ. Едва я снял трубку, он изменился, конечно, но остался некий налет. Этот налет, даже сам тон, хорошо знакомы каждому солдату, это средство что-либо подчеркнуть. Я понятно выражаюсь?