— Ты, должно быть, много думала об этих вещах?
На какой-то миг взгляд Мари утратил всякий налет юмора, и она ответил серьезно:
— Да. Я думаю, это очень важные вещи.
— В Цюрихе ты что-нибудь разузнала?
— Ничего особенного. Деньги летают из страны в страну. Профсоюзы стараются изыскать внутренние источники инвестиций, а бюрократический аппарат ищет другие пути.
— В телеграмме от Питера сказано, что твои ежедневные отчеты превосходны. Что он имел в виду?
— Я нашла нескольких экономических прилипал, которые, полагаю, могли использовать важных лиц в Канаде для покупки канадской собственности. Я не называю тебе их имена просто потому, что они тебе ничего не скажут.
— А я и не собирался их выпытывать, — возразил Джейсон, — но думаю, что ты и меня причисляешь к таким прилипалам. Не в отношении Канады, а вообще.
— Я тебя не исключаю. Схема тут такая: ты можешь быть участником финансового картеля, созданного для всевозможных незаконных закупок. Это я могу легко проверить, но не хочу делать это по телефону. Или по телеграфу.
— А вот теперь я хотел бы знать поподробнее. Что ты имеешь в виду?
— Если за дверью какой-нибудь транснациональной корпорации есть некая «Тредстоун-71», то можно узнать, какая это компания и за какой дверью. Я хочу позвонить Питеру из Парижа по телефону-автомату. Скажу ему, что в Цюрихе мне попалось название «Тредстоун-71» и что оно меня беспокоит. Попрошу его провести ТР — тайное расследование — и скажу, что перезвоню.
— И если он найдет?
— Если она существует, он ее найдет.
— Тогда я войду в контакт с кем-нибудь, кто у них числится в «уполномоченных директорах», и всплыву на поверхность.
— Но очень осторожно, — добавила Мари, — через посредников. Через меня, если угодно.
— Почему?
— Принимая во внимание то, как они действовали. Или, вернее, бездействовали.
— То есть?
— Они не пытались связаться с тобой почти полгода.
— Ты этого не знаешь. Я не знаю.
— Это знает банк. Миллионы долларов лежат нетронутыми, неучтенными, и никто не потрудился узнать — почему. Этого я не могу понять. Словно тебя бросили. Именно здесь могла произойти ошибка.
Борн откинулся в кресле, взглянул на левую руку, вспомнив, как рукоять пистолета снова и снова обрушивалась на его пальцы в темной машине, несущейся по Штепдекштрассе. Он поднял глаза на Мари:
— Ты имеешь в виду, что если меня оставили в покое, то потому, что управляющие в «Тредстоун» приняли ошибку за настоящую операцию?
— Возможно. Они могли подумать, что ты втянул их в незаконные трансакции — с криминальными элементами, — которые могут им обойтись еще во много миллионов, к тому же не исключено, что эти миллионы может экспроприировать разгневанное правительство. Или же — что ты действуешь заодно с каким-нибудь преступным международным синдикатом, вероятно, сам того не зная. Да что угодно. Может, поэтому они не объявляются в банке. Чтобы не оказаться соучастниками.
— Стало быть, независимо от того, что узнает твой друг Питер, я все равно остаюсь на первой ступеньке.
— Мы остаемся, и не на первой, а на четвертой или пятой, и их всего десять.
— Пусть даже на девятой, это ничего не меняет. Меня хотят убить, а я не знаю — почему. Другие могли бы остановить убийц, но не остановят. Этот человек из «Трех альпийских хижин» сказал, что на меня расставил сети Интерпол, и если я попаду в одну из них, то уже никакого ответа не получу. Я виновен в тех преступлениях, в которых меня обвиняют, потому что не знаю, в чем виновен. Когда ничего не помнишь, защищаться трудно, и, возможно, мне нечем защищаться. Точка.
— Я отказываюсь в это верить, и ты не должен.
— Благодарю.
— Я действительно так думаю, Джейсон. Перестань.
Перестань. Сколько раз я себе это говорил. Ты — моя любовь, единственная женщина, которую я знал, и ты не веришь. Почему я сам себе не верю?
Борн встал, как всегда пробуя свои ноги. Подвижность возвращалась, раны были менее серьезны, чем допускало его воображение. На этот вечер он договорился встретиться с врачом в Болене, чтобы снять швы. Завтра все изменится.
— Париж, — сказал Джейсон, — ответ в Париже. Для меня это так же ясно, как ясно я видел те треугольники в Цюрихе. Просто я не знаю, с чего начать. Это какое-то помешательство. Я жду какого-нибудь образа, слова, фразы — или упаковки спичек, — которые бы мне что-то подсказали. Куда-нибудь меня бы направили.