Какое-то время они молчали. Мари кивнула.
— Я не сомневаюсь, что ты сам в это веришь. И в некотором смысле хотела бы, чтоб так оно и было. Но не думаю, что это правда. Ты хочешь верить, потому что подтверждаются твои слова. Находится хоть какой-то ответ… объяснение, кто ты. Быть может, не то, что ты хотел бы услышать, но Бог знает, все лучше, чем изо дня в день вслепую бродить по жуткому лабиринту. Да что угодно было бы лучше, наверное. — Она помолчала. — И я бы хотела, чтобы так оно и было на самом деле, потому что тогда мы бы сюда не приехали.
— Что?
— В этом и заключается противоречие, мой дорогой. Твое уравнение не сходится. Если ты был тем, кто ты есть, как тебе кажется, и боялся Карлоса, — а Бог свидетель, его стоит бояться, — меньше всего тебе захотелось бы в Париж. Ты бежал бы от него подальше. Взял бы в Цюрихе деньги и пропал. Но ты этого не делаешь, наоборот, идешь прямо к Карлосу в логово. Человек напуганный или виновный так не поступает.
— Тут одна-единственная цель: я приехал в Париж, чтобы узнать — и все.
— Тогда беги. Утром у нас будут деньги, ничто тебя — нас — не остановит. — Мари не сводила с него глаз.
Джейсон взглянул на нее и отвернулся. Подошел к столу, налил себе в стакан.
— Остается еще «Тредстоун», — сказал он.
— Почему она значит больше, чем Карлос? Вот тут у тебя настоящее уравнение. Карлос и «Тредстоун». Человек, которого я когда-то очень любила, убит «Тредстоун». Еще одна причина, чтоб нам бежать, спасаться.
— Я думал, ты хочешь, чтобы его убийц нашли. Чтобы они заплатили за то, что сделали.
— Хочу. Очень. Но их могут найти другие. Для меня есть вещи более или менее важные, и месть — среди них не главное. Главное — мы. Ты и я. Или — это только мое мнение? Мое чувство?
— Ты же знаешь, — он крепче сжал в руке стакан и посмотрел на нее, — я люблю тебя.
— Тогда бежим! — сказала она, повысив голос почти непроизвольно, и шагнула к нему. — Забудем все, забудем по-настоящему и бежим как можно скорее, как можно дальше! Давай!
— Я… я. — Джейсон запинался, наплывала какая-то пелена, мешала говорить, бесила. — Есть… вещи.
— Какие вещи? Мы любим друг друга, мы нашли друг друга! Мы можем уехать куда угодно, быть кем угодно. Ведь нас ничто не останавливает?
— Только ты и я, — повторил он тихо, пелена окутывала его, душила. — Я знаю. Я знаю. Но мне надо подумать. Так много надо узнать, так много выяснить.
— Почему это для тебя так важно?
— Просто… важно.
— И ты не знаешь почему?
— Да… Нет, я не уверен. Не спрашивай меня теперь.
— Если не теперь, то когда? Когда я могу тебя спросить? Когда это у тебя пройдет? И пройдет ли когда-нибудь?!
— Прекрати! — вдруг взревел он, швырнув стакан на деревянный поднос. — Я не могу бежать! Не хочу! Мне надо быть здесь! Надо узнать!
Мари кинулась к нему, положила руки на плечи, погладила по лицу, утерла пот.
— Вот ты и сказал это. Ты себя слышал, дорогой? Ты не можешь бежать, потому что чем ближе ты к разгадке, тем больше она сводит тебя с ума. И если бы ты убежал, стало бы только хуже. Ты бы не жил, а боролся с кошмаром. Я это знаю.
Он коснулся ее лица и посмотрел в глаза:
— Знаешь?
— Конечно. Но ты должен был сам это сказать, не я. — Она обнимала его, прижавшись щекой к груди. — Мне надо было вырвать у тебя эти слова. Как ни странно, я бы могла убежать. Сегодня же вечером села бы с тобой в самолет и полетела бы, куда скажешь, все бросила бы, ни разу не оглянувшись, и была бы счастлива как никогда в жизни. Но ты так не можешь. То, что таится — или не таится — в Париже, глодало бы тебя изнутри, и ты бы этого не вынес. Вот в чем дикая ирония, дорогой. Я бы смогла с этим жить, а ты нет.
— И ты бы просто все бросила? — спросил Джейсон. — А как же твоя семья, работа, все твои знакомые?
— Я не ребенок и не дурочка, — быстро ответила она, — как-нибудь устроилась бы, но не думаю, что это было бы совсем всерьез. Попросила бы длительный отпуск по состоянию здоровья и по личным причинам. Эмоциональный стресс, срыв. Всегда могла бы вернуться, в департаменте бы поняли.
— Питер?
— Да. — Она помолчала. — Мы перешли от одних отношений к другим, я думаю, более важным для нас обоих. Он был мне вроде непутевого брата, которому желаешь успеха, несмотря на его недостатки, потому что за ними скрывалась настоящая порядочность.
— Мне жаль. Мне в самом деле жаль.
Она посмотрела на него:
— Ты обладаешь такой же порядочностью. Когда занимаешься такой работой, как моя, порядочность очень много значит. Не кроткие наследуют землю, Джейсон, а продажные. И я полагаю, что расстояние между продажностью и убийством составляет один очень небольшой шаг.