— Вы, врачи, видите друг друга совершенно не так, как все остальные, — заметила Фрэнсис. — Хотела бы и я иметь такое видение.
— Мы все повязаны одной тайной, — ответила Дженифер. — Нам известно, что каждый врач напуган до смерти половину дня, а вторую половину — напуган до полусмерти. Если бы ты только знала, как хрупка жизнь; как немного нужно для того, чтобы уничтожить ее — ты бы тоже испугалась. Думаю, что полицейским это известно. Некоторым полицейским.
Они вышли на яркий солнечный двор — и зажмурились.
— Я так понимаю, что вы лечили миссис Тобмэн, — проговорил Эббот, откидываясь в кресле и глядя на Дэвида Грегсона через заставленный всякой всячиной стол. — Не расскажете ли мне, на какой предмет?
— Не вижу, как это может относиться к делу, — ответил Грегсон. Он заставил Эббота ждать, пока не принял последнего пациента. Поглядывая на часы, он теребил пачку пухлых конвертов с диагностическими заметками и, по всей видимости, горел нетерпением поехать по вызовам.
— Я не могу заставить вас отвечать, конечно, — бесстрастным тоном сказал Эббот. Однако по всему было видно, что он намерен сидеть здесь, пока Грегсон не расскажет ему то, за чем он пришел. То был род насилия — или состязания в моральном давлении, думал Грегсон. Он столкнулся с силой воли, равной его собственной.
— Хорошо, если вы обязаны знать все…
— Все, что может помочь следствию, — подчеркнул Эббот.
— Желчный пузырь, небольшой артрит позвоночника и ипохондрия. Так сказать, «нервы».
— Нервы — благодаря чему?
Грегсон вздохнул:
— Во-первых, она вступила в позднюю менопаузу; во-вторых, она всегда была несколько истерична; в-третьих, она была эгоцентрична до крайности. То, что люди ее класса называют «напряженной» натурой. Я ей выписывал мягкие транквилизаторы время от времени, когда она требовала их.
Эббот поднял удивленно бровь:
— Требовала?
Грегсон позволил себе улыбнуться:
— Мое врачебное поведение базируется на теории персональной выносливости. Ее проблемы со здоровьем — это периодически повторяемые капризы и преувеличенные жалобы, а боли и беспокойства не составляли и десятой доли того, что выносят обычно в жизни другие женщины. После пяти-десяти первых визитов я начал с легкостью отличать ее физические недомогания от эмоциональных срывов. Я для нее был «обезболивающим» и «тонизирующим» — вы понимаете, я надеюсь. Когда она бывала обижена на кого-то и ей хотелось, чтобы ее пожалели, — она ездила к «своему» личному консультанту — человеку несравненно более дипломатичному и хитрому, нежели я. Когда она бывала виновата либо напугана, она вызывала меня. Что-то подсказывало ей, что я «полезен», потому что горше на вкус. Весьма распространенное мнение.
— Которое вы в ней поддерживали.
И вновь — та же ускользающая улыбка:
— Конечно: это ведь сберегает время. Она знала, что если случится что-то серьезное, я быстро приду к ней. Обычно я безотказен для своих пациентов. Не потому, как вы понимаете, что я такой замечательный врач. Скорее, потому, что объем моей практики позволяет делать работу добросовестно.
— Мне показалось, что работы у вас слишком много для одного.
— И слишком мало — для двоих. Да. Отсюда конфликт между мной и Дженифер Имс.
— Вы признаете это?
— Я не могу отрицать этого.
Эббот желал продолжить эту тему, однако Грегсон вздохнул:
— Что-нибудь еще, что вы желали бы знать о миссис Тобмэн?
— Каково было ее общее состояние здоровья, кроме упомянутого?
— Она была здоровая женщина. Большинство ее проблем возникало от сексуальной неудовлетворенности, хотя она сама никогда не признала бы этого. Женщины ее типа не признаются в этом. Тем не менее у нее была здоровая жажда жизни, и ей всегда хотелось большего — относительно всего на свете.
— Когда вы видели ее в последний раз?
— Как ни странно, утром того дня, когда она была убита. Она просила выписать транквилизаторы, говорила, что ей предстоит «трудный момент». Поскольку выглядела она утомленной, я выписал.
— Она не распространялась относительно природы «трудностей»?
— По правде говоря, я попытался разговорить ее, но она уклонилась и просто сказала, что она «на грани срыва» и «вся на нервах». Что-то сказала насчет того, что не в силах больше спорить с сыном и желает сдаться на его уговоры, и придется вести новый образ жизни, и что она всего этого не вынесет. Фразы сами по себе мало значащие, однако в данном случае весьма похожие на крик о помощи. Я просто принял их за то, что она пыталась изобразить, — и написал рецепт. Из прошлого опыта я знал, что она станет злоупотреблять лекарствами. Простите: если бы я знал, что ее убьют, я бы приложил большие усилия, чтобы вам помочь.
— О, конечно. — Лицо Эббота оставалось бесстрастным. — А когда вы последний раз видели ее до этого визита?
— Около шести месяцев до этого.
— Такой большой период между обращениями — это было обычно?
Лицо Грегсона приняло странное выражение.
— Теперь, когда вы обратили мое внимание, — я думаю, что нет. Она… в промежутке приезжала для возобновления рецепта, но не пришла на прием и не вызвала меня. Кэй, наша сестра, выписала ей рецепт.
— Может быть, она именно тогда почувствовала себя обиженной и обратилась к своему консультанту?
Грегсон покачал головой:
— Нет. Он всегда дает мне знать, когда это случается, — это профессиональная солидарность.
— Итак, истеричная и очень взвинченная женщина внезапно перестает посещать своих врачей. Что бы это значило?
— То, что она была удовлетворена? — Грегсон склонил голову набок. — Вы предполагаете, что она нашла любовника? И что спустя полгода ее состояние наступило благодаря тому, что они расстались?
— Я ничего не предполагаю. Я просто собираю информацию, доктор. Вы когда-либо лечили Уин Френхольм?
Грегсон некоторое время молчал, будто припоминая.
— Нет. Она была пациенткой Уэлли. После того, как он заболел, наверное, она перешла ко мне, но я не припоминаю ее. Я читал отчеты о ее смерти. Последний раз, когда она обращалась, было почти год назад: по поводу венерической инфекции, о чем Уэлли упомянул за обедом.
— И ничего больше до ее визита в то утро, после которого она погибла?
— Вы правы: ничего больше.
— И в тот визит она попросилась на прием к Дженифер, а не к вам, подтвердила факт беременности и спрашивала насчет возможности аборта. — Эббот внимательно следил за лицом Грегсона.
Грегсон кивнул.
— Итак, еще один долгий перерыв у вашей пациентки. И в тот же вечер, по обращении, и она была убита.
Лицо Грегсона побледнело, а затем вспыхнуло:
— Вы намекаете, что есть какая-то связь между визитами и смертями?
— Я уже сказал: я ничего не предполагаю и ни на что не намекаю. Просто еще один факт. Так же, как и то, что и первая убитая женщина, миссис Томпкинс, была вашей пациенткой.
— А, ну она-то переехала некоторое время назад и, наверное, перешла к другому врачу. Она была нечастой пациенткой.
Эббот кивнул:
— Значит, вы читали и ее карту после ее смерти.
— Да, я вспомнил эту пациентку.
— Доктор Имс не знала ее.
— Она обращалась до того, как Дженифер стала практиковать.
Было видно, что Грегсон испытывает неловкость.
— По сути, доктор Грегсон, вам не было необходимости «проверять» карту миссис Томпкинс на утро после смерти, не так ли? Ведь карта была на вашем столе, так? И миссис Берил Томпкинс не переходила к другому врачу, ведь так? — Он подался вперед и сказал: — Вы видели ее в тот день, когда она погибла.
Грегсон вздохнул и кивнул:
— Да. Правда. Я приехал по вызову. Старая история: боли в спине. Я посоветовал, не в первый раз, чтобы она бросила эту работу. Я также посоветовал ей перейти к доктору, который живет поближе к ее новому дому.
— Но вы же могли навещать ее по-прежнему? Это не так уж далеко.
— Для меня, на машине — недалеко. Далеко — для нее, на автобусе.
— Значит, вы думали о ней, а не о себе?