— Он ваш пациент.
Грегсон закрыл глаза.
— Ах, вот что. — Он, кажется, признал свое поражение. — Хорошо. Значит, я встречался с ней в «Уолсэке» — но не назначая заранее встречу. Просто так случилось, что мы пришли туда вместе.
— Вы вместе выпивали.
— Да, мы выпили с ней несколько раз, если это имеет значение.
— И ушли тоже вместе.
Грегсон вздохнул:
— И ушли вместе. — Это было сказано тоном поражения. — И провели несколько часов вместе в задней комнатушке ее проклятого горшечного магазинчика. Ужасно неудобной, между прочим.
— Это было в августе.
— В августе. Две недели спустя, как меня оставила жена ради негодяя-барона с его миллионом в банке. Если она и сейчас продолжает доить его, как начала, то у него не должно остаться более пятидесяти центов. — Говорил Грегсон с чувством отвращения к самому себе. — Я был одинок, оскорблен и нищ. А мисс Френхольм более чем жаждала наших отношений — она была алчна на ласки. Мне даже понадобилась неделя, чтобы прийти в прежнюю форму.
— И вы все-таки еще раз встречались с ней?
— Нет. Кроме того, что я не соответствую ее темпераменту, я был все-таки ее врачом. Вы не поняли, инспектор. В отличие от полицейских, врачи никогда не могут быть свободны от обязанностей. Теперь вы можете торжествовать надо мной победу, инспектор. Вы будете правы. Я воспользовался тем, что было чистейшим случаем нимфомании — таким диагностически ясным, какой только можно вычитать в книге. Я был подавлен и несчастен. Я был дураком. Но — не убийцей.
— Вы могли быть отцом ее ребенка.
Грегсон поднял голову:
— Полагаю, что мог бы… Черт побери, это порадовало бы мою жену. Это ускорило бы наш развод. Она бы даже предложила на радостях стать крестной матерью этому отпрыску — когда отсмеялась бы всласть. Она всегда заявляла, что я ни на что не способен — тем паче на это.
Люку было странно и неприятно слышать, как Грегсон, обычно такой неразговорчивый, так откровенно и горько говорит о своей обиде, которая его, видимо, страшно мучила. Откровенное презрение и пренебрежение жены в несчастном браке, а затем неудовлетворенность сексуальной хищницы, которая не делала секрета из того, что презирает мужчин, — на этой почве мог бы развиться какой угодно психоз. Или это просто несчастливое совпадение обстоятельств?
— Расскажите мне о вашей коллекции старинного инструмента.
Грегсон пожал плечами:
— Я их собираю. Это мое хобби. Некоторые представляют собой прямо-таки произведение искусства. Я собирался стать хирургом, но у меня не было денег, чтобы совершенствоваться дальше в специальной области медицины. У меня не было выбора — и я стал терапевтом. А коллекция — просто сентиментальное воспоминание, и все.
— А этот инструмент — бистури?
— Да.
— Его кончик сломан.
— Да. Понятия не имею, когда это произошло.
— Это произошло между вчерашним ланчем и сегодняшним утром.
Люк внимательно следил за лицом Грегсона.
— Вот как? — Лицо Грегсона оставалось бесстрастным. — Почему вы так думаете?
— Потому что вчера утром он был цел. Доктор Имс даже порезала им палец. Она взяла его из любопытства и не думала, что он такой острый.
— Я всегда содержу инструменты в порядке, готовыми к работе, — сказал Грегсон.
— Зачем?
— Это — совершенные хирургические инструменты, несмотря на их возраст. Они заслуживают уважения. — Он подумал. — Тогда, значит, она вытирала лезвие?
— Да.
Грегсон кивнул:
— Я заметил, как формируются пятна ржавчины, вчера вечером, перед тем, как поехать на вызовы. Обычно я смазываю инструмент маслом, потому что в те времена, когда он изготовлялся, нержавеющая сталь была неизвестна. Я увидел пятна — и забрал бистури из шкафчика; положил его в портфель, чтобы смазать поздно вечером, когда вернусь. Что я и сделал.
— А вы тогда заметили, что кончик лезвия обломан?
— Да. Эти лезвия очень хрупки — я подумал, что он обломился, пока я держал его в моем портфеле. Как вы помните, мое возвращение пришлось на довольно суетливый момент. Я смазал инструмент маслом наспех, перед тем как лечь спать, и положил обратно. Я намеревался заточить его этим утром, но поскольку Дженифер не участвовала в приеме пациентов, мне было некогда. — Упоминание о Дженифер затуманило его лицо. — Она думает, что я — убийца, а это — орудие убийства? Дурочка.
— Вряд ли это заключение порадует ее, — заметил Люк. — Она была очень расстроена, но…
— …но поступила, как законопослушный гражданин? — горько продолжил Грегсон. — Как восхитительно! И вот я здесь, и мне задают бессмысленные вопросы, а мои пациенты ждут — и не получают помощи. Умница, милая девочка.
— Вы убили мисс Уин Френхольм, доктор Грегсон?
— Нет.
— Вы убили Берил Томпкинс?
— Нет.
— Вы убили Мейбл Тобмэн?
— Нет.
— Какие отношения у вас были с миссис Тобмэн?
— Я был ее врачом, и она обращалась со мной довольно бесцеремонно. Тяжелый характер… Но у нас не было ни совместных выпивок, ни связи, ни чего-то еще. То же можно отнести и к миссис Томпкинс — хотя она была совершенно противоположного характера. Тихая, приятная женщина. Именно она в наших отношениях страдала, а не ее терапевт.
— Вы могли бы назвать миссис Томпкинс женщиной твердых моральных принципов? — внезапно спросил Пэдди. Грегсон взглянул на него с изумлением, будто уже забыл о присутствии сержанта.
— Твердых принципов? Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду — сильно ли она переживала конфликт правильного с неправым, как вы полагаете?
— Не знаю. Этот предмет в наших разговорах не всплывал. Я лечил ее от постоянных и нарастающих болей в спине, да еще от обычных простуд — ничего более. Мы никогда с ней не говорили на философские темы.
— Она была образцовой семейной женщиной?
— О да — это так. Преданной мужу и детям, почти одержимой идеей семейного благополучия. В особенности преданной детям.
— Значит, что-то, случившееся с детьми, — к примеру, сексуальное использование детей, — вызвало бы у нее реакцию негодования и потрясло бы ее, как вы считаете?
— Несомненно.
— Спасибо. — Пэдди откинулся на спинку стула. — Спасибо.
— Вы напали на Фрэнсис Мерфи вчера вечером? — внезапно спросил Люк.
— Нет, я не нападал.
— Вы понимаете, что у вас нет алиби на это время, так же, как и на время, пришедшееся на другие убийства?
— Я об этом не думал.
— Каждый вечер, когда случались убийства, вы уезжали из дому.
— В самом деле? Мне нужно посмотреть в моих записях.
— Мы уже делаем это.
— Но я не давал вам разрешения на это!
— Нам и не нужно разрешения от вас. Вы работаете в партнерстве с доктором Уолтером Мэйберри — и у вас общие записи и дела. Он дал нам разрешение на просмотр соответствующих записей.
— Бог мой, да он сошел с ума! Там конфиденциальные данные, и вы не имеете права.
— Мы будем читать лишь относящиеся к делу записи, и под его контролем. Ни одна бумага не покинет вашего кабинета, ничего не будет скопировано, кроме как с его позволения, и в таком случае он подпишет каждую сделанную копию.
— Неужели и он думает, что я убил тех женщин? Так же, как и Дженифер?
— Никто пока не выдвинул против вас обвинений. Мы ведем расследование. Этот инструмент будет сдан на экспертизу для сравнения с кусочком металла, найденным в ране на горле мисс Мерфи. Если состав металла совпадет… — Люк замолчал, не докончив фразы.
— Понимаю.
— Скажите, доктор Грегсон, — продолжил Люк. — Какого вы происхождения?
— Какого — что? — Дэвид Грегсон уставился на него в изумлении.
— Какого происхождения, — спокойно повторил Люк. — Вы шотландец, ирландец… кто вы?
— Какое это имеет отношение к делу, черт побери?
— Большое…
Грегсон презрительно усмехнулся и задумался:
— Не вижу связи.
— Вы когда-либо слышали о заболевании крови, называемом «талассемия»?
— Смутно припоминаю… переводится как «море в крови» или что-то в этом роде, не так ли? Это заболевание, характерное для жителей Средиземноморья. Читал как-то в журнале… — Он сделал паузу, затем его лицо прояснилось, и на нем начало проявляться понимание. — Вы отдали на анализ плодную кровь, не так ли?