В той же французской песенке поется, что покой феи нарушил принц. Она обращается к нему примерно с такими словами: "Ты очень дерзок, парниша, а потому должен на мне жениться, иначе ты семь лет будешь сохнуть, а потом умрешь через три года".
И я не буду подавлять в себе льва, - лучше заставлю Адриана жениться, иначе... На волосы можно наколдовать такого! Моя бабушка Тала мне всегда наказывала: расческу никому не давай и волосы не разбрасывай, птицы гнездо совьют и ноги запутают. Чтобы поссорить супругов, злые ведьмы подкладывали им клок шерсти двух дерущихся кошек и собак. Я провела гребнем вдоль ветки дерева, - на нем появилось знамя Наташиной планеты с двуглавой кошкой на рыжем фоне и с бахромой в виде седых кудрей. Они напоминали кудри Адриана. Была сиреньсень.
Лирика неравного брака
Мрачное болото Водяного, окруженного темными елями и пихтами, заросшее лесными лилиями, место перерождения душ праведников, неожиданно закончилось у бугра, взобравшись на который, Тропа вывела меня к Дому Робинзона со столбом-календарем у входа и какими-то самодельными инструментами. От Пятницы остались одни следы на песке. Я вошла в ограду из кольев, на ней сушились козьи шкуры, уселась на край перевернутой вверх дном лодки, которую недавно закончили выдалбливать, и стала готовить лекцию о брачных обычаях и свадебных обрядах на Алтае.
С лекцией я собиралась в самую первую русскую деревню, которую образовали искатели Беловодья, в Фыкалку.
Первыми среди них были несколько бродяг-разбойничков. Пока эти бедолаги отыскали подходящее место для селения, им пришлось здорово "пофыкать". "Фыкать" пришлось и дальше: условия жизни были суровые - зимние морозы, летняя жара, бурные реки, высокие горы, густые леса - и вести быт приходилось трудно. К тому же, была всего одна баба на семерых. Как только бабий мужик уходил на охоту, к ней являлся то один, то другой из разбойничков и была меж ними любовь. Вскоре все открылось хозяину. Он угостил своих друзей фирменной алтайской медовой брагой - медовухой, а потом пьяных и сонных перерезал. Вот такая трагедия, говорят, случилась. Быть может, благодаря этим алтайским Адаму и Еве, Фыкалка стала центром расселения русских по всему Беловодью.
А поскольку среди искателей Беловодья были разные люди, то и свадебные обычаи были у всех разными. У поляков девушек выдавали замуж в 16-18 лет. У кержаков (бежавших из керженских лесов, из Нижегородской губернии, где они первоначально скрывались во времена раскола) - в 20-25 лет, а то и позже. При этом жених был, как правило, лет на пять-шесть, а то и на десять-двенадцать моложе невесты.
Однажды произошел забавный случай, который старики до сих пор рассказывают. Пятилетний мальчишка остался сиротою, а наследство ему досталось немалое. На собрании общины решили его женить, чтобы не уплыло богатство из деревни. Взяла его в мужья тридцатилетняя вдова, ибо женщин в вольницах было мало. Приехали из волости описывать имущество, а молодая жена вынесла своего мужа на руках, как Лягушку-царевну. Так и вырастила его как мать, что делать, сама согласилась. А молодость - недостаток, который быстро прошел, главный недостаток ее мужа спокойно искупился богатством.
Вообще-то в деле заключения брака материальная выгода не имела первостепенного значения, да и жители вольных поселений были зажиточны, поэтому "женихались" по любви, по собственному выбору. В этих местах не было венчания, закрепляющего брак, и брак волей-неволей принимал вид полюбовного сожительства. Обычным считалось похищение женщин, что называлось "взять девушку убегом".
Бабы завязывали платок узлом сзади, что означало: девичество, а значит и жизнь, уже позади.
***
"Зайчик ты мой солнечный! Что ты там поделываешь в эти минуты? Может быть, уже спать ложишься - у вас уже почти полночь, у нас около девяти. Я сижу, пишу рассказ "С пятнадцатого на шестнадцатое" - об октябрьских днях 1941 года, когда объявили, что Москва - открытый город, и я, по примеру Пьера Безухова, хотел застрелить Гитлера. Об этом я, восемнадцатилетний, сочинил наивные стихи:
Сегодня снилось мне:
Я - Пьер Безухий.
Охваченный и гневом, и тоской, Я прохожу оставленной Москвой - Как все обезображено разрухой!
Под рев солдат, отравленных сивухой, Пожар вздымает чадный факел свой, В бульварах с майским солнцем и листвой Теперь миазмы разложенья нюхай.
Мне браунинг нежит влажную ладонь, Он плюнет ненавидящий огонь В того, кто из подъезда появился.
Под прядь волос я выпущу заряд, Все девять пуль без жалости подряд, Чтоб коготь в камень Судорожно впился.
В это время я уже числился в армии, меня от линии фронта, от Звенигорода, вели в офицерское училище, но туда не приняли из-за плохой анкеты (родители в лагерях), и я - еще в штатском, формы не дали, смылся домой, где квартиру караулила нянька Анна Егоровна. По поводу немца она была абсолютно спокойна, - не придет немец - и все... Не буду всего рассказывать, чтобы не сглазить рассказа, а он должен быть интересным.
В третий раз послал бумаги в Усть-Каменогорск на развод с Верой Федоровной. Она свирепа, как Александр Матросов и Зоя Космодемьянская вместе взятые...".
Адрианово письмо заканчивалось автопортретом: левой рукой он водил по лицу, а правой рисовал. Приписка гласила: "Если тебе такой не нравится, скорей пиши письмо". Нравится. Даже очень. Куда больше, чем все вместе ухаживающие за мной сверстники. Написала.
Сониха спортила Какаву, ядрена вошь!
- Где тут у вас клуб? - спросила я, приехав в Фыкалку маленькую сухонькую старушонку, которая еле плелась, прихрамывая, с каким-то тяжелым узлом.
- Кого надоть? - не расслышала бабка.
- Клуб.
- Иди налево, увидишь дом с красной крышей. Это Ивана Какавы. Повернешь от Какавы направо - через три избы клуб. Я туды ж иду, дочка, провожу,припала на правую ногу бабка.
Я взяла у бабки узел.
- Да вот хромаю, ядрена вошь!
Подошва отлетела.
Только теперь я рассмотрела, что на одном ботинке у бабки подошва была как платформа, высокая. Оказалось, что от рождения у бабки одна нога была короче другой и, чтобы не хромать, она всю жизнь прибивает к правой подошве что-то вроде платформы, которая оторвалась.
- А Какава - это что, фамилия такая?
- Да нет, это прозвание ему тако наши, деревенски, дали. Он все жену свою хритикует, что готовит она худо, да одно и то же - каждый день яичницей мужика пичкает. Он шастает по деревне, да и возмущаца: "Какавы бы, что ли, сварила?!", - вот и стали его Какавой кликать. А теперь и всех его троих детей ребята Какавами зовут, - и какава приелась,...(всю свою речь бабуля обильно сдабривала вульгаризмами русского языка - см. словарь Даля, а лучше не см.).
- А гостиница у вас в Фыкалке есть, заночевать?
- "Ой, вы горы, горы каменны,
Мы пришли к вам не век вековать,
Одну ночку ночевать"... - слыхала таку песню про разбойничков?
- Еще нет.
- Ну, так спою, коль бутылочку поставишь! И ночевать пушшу, хрен с тобой, золота рыбка. Нету-ка тута гостиницы!
Звали бабку Сонихой.
- А полное имя у вас Софья, значит?
- Не-е-е, у нас имени такого отродясь не бывало. Мужика мово звали Асон - вот и Сониха.
Я такого мужского имени ни в одном словаре не нашла. Какое-то старинное редкое.
Сониха жила одна, дед ее умер давно. Вообще-то бабка была неразговорчива и ворчлива, а со мной разговорилась из-за того, что слишком выпить захотелось. Мне пришлось задержаться в Фыкалке на целую неделю.
- "Как нога моя стоит твердо и крепко, так и слово мое твердо и метко, тверже камня, легче клею и серы сосновой, острее булатного ножа. Что задумано, да исполнится..." Ково ...тебе надобно? Ково ты тут ходишь?
Я быстро закрыла дверь в избу.
На бабкину лексику я уже давно не обижалась, потому что мат сопровождал ее речь через каждое слово. Диву давалась: кроме существительных тут были и глаголы, и причастия, и прилагательные.
- Как встанет, так и не опустится. А когда измается весь, - придешь ко мне снова. И его приведи, лечить будем, - кому-то давала напутствие Сониха.