***
Я подошла к телефону. Хотела позвонить Августу. Стала набирать номер и услышала какие-то странные сигналы в трубке. Черт! Кажется, я набираю его ICQ-адрес, а он начинается на восьмерку как междугородный номер, поэтому после первой цифры пошел зуммер.
Завиртуализировалась! Нет, Августа нет дома или не берет трубку. Может, у него такая крутая система, что соединяет только с теми, с кем ему есть настроение разговаривать? Он что-то говорил о таком усовершенствованном компьютере, который облегчает человеку быт: открывает и закрывает двери, заказывает продукты в супермаркете и отвечает на телефонные звонки. Только вот я не помню, что он мне в прошлый раз сказал: то ли это уже в действии, то ли еще работают над этим изобретением...
Помню только, что проект этот имел целью устранить клавиатуру как посредника между человеком и компьютером. Такая машина воспринимает язык, жесты и взгляды человека и даже пытается "понять" его. Это как бы второе "Я" человека. Нет, все-таки надо спасать Августа, а то совсем забудет, как выглядят натуральные люди.
Звоню снова. Он берет трубку.
Оказывается, был занят: смотрел футбольный матч. Может, начал избегать меня?
Надоела?
- Представляешь, выбрал сначала неудобное место, и перспектива игры была неважная.
- Я тебя не понимаю.
Оказывается, речь шла о месте на виртуальной трибуне, а нужную перспективу создает компьютер.
- Я с тобой о любви хотела поговорить, стихи почитать, поэтому без тети Аси решила обойтись, звоню вот, по старинке, по телефону. А ты о футболе!
Разговор услышал Саша и почему-то надулся. Ну, конечно, я живу в своем контексте, можно сказать, в своем киберпространстве, а Саше неизвестно, о какой такой любви я собираюсь говорить с Августом, да еще стихами...
***
В следующий раз я все-таки перевела разговор на старомодную тему о таких иррациональных и уже забытых чувствах, как дружба и любовь. Август чаще говорил о своих мыслях и оценках ситуаций, мне же хотелось, чтобы он пытался как можно полнее выразить свои чувства и эмоции, мог говорить о них с окружающими. Ведь именно любовь - наша истинная сущность. В ответ я получила продолжение жизнеописания некого лирического героя в духе все той же исторической аллегории. Может Август стесняется говорить об этих вещах, может, действительно детство его было трудным и проходило в каком-нибудь детдоме или он "вылупился" из пробирки и представления не имеет о том, что могут быть живые любящие родители... Да мало ли, почему человек прибегает к такому косвенному описанию своей жизни?
Должно быть, не стоит сразу видеть в этом отрицательную сторону терапии и приписывать вред безобидной игре.
Август конструирует свою индивидуальную реальность, переместившись в иное время, чтобы легче было говорить о щекотливых вещах, которые его тревожили и продолжают тревожить. В этом способе рефлексии можно даже усмотреть плюсы, ведь Августу, благодаря этой иносказательной истории, легче наблюдать себя со стороны. Одним словом, все, что мой пациент делает, для него, вероятно, имеет какой-то смысл. Буду работать с тем, что есть. В конце концов, даже любопытно.
Не буду его прерывать, буду просто следовать за ним, перестану напрягаться, буду просто пассивно воспринимать то, что он предлагает.
"На Бутырках продолжалось постепенное охлаждение к нам отца и расслоение семьи на две группы - нас, "мальчишек" (пасынков) и "детей" (трое детей мачехи были девочки). Постепенно переходили от еды в разное время, что было неизбежно, т.к. мальчишки рано отправлялись в гимназию и поздно возвращались, к питанию на разных половинах (на Бутырках мы жили и обедали обычно не в общей столовой, а в особой квартире, отделенной холодными сенями от квартиры, где жили отец, мачеха и младшие дети), а затем и к разному столу, что формулировалось так: "девочки еще маленькие, нежные существа, и не могут питаться такой же пищей, как "мальчишки", основной едой которых были "щи да каша - пища наша" или рубленые котлеты. Часто мачеха под предлогом болезни обедала с девочками не в общей столовой, а у себя в комнате.
Вероятно, количество и качество нашей пищи было достаточно, но самый факт деления на "чистых" и "нечистых" и отнесение нас к низшей категории был глубоко унизителен и оскорбителен, особенно если прибавить к этому, что и в гимназии своим костюмом мы выделялись в худшую сторону. Наши куртки и брюки были из дешевого сукна, изготовлялись домашними дешевыми портными, головными уборами служили сшитые дома из того же сукна шапки "арестантского" образца. Наконец, в течение ряда лет в качестве зимней одежды нам покупались черные "романовские" полушубки, резко пахнувшие овчиной и составлявшие полную противоположность сшитым у хороших портных или купленным в дорогих магазинах зимним пальто наших гимназических товарищей".
"Вся ласка и нежность постепенно переходили на младших детей, - мы были вредными и надоедливыми мальчишками не только в глазах мачехи, но и в глазах отца, который купил для расправы с нами нагайку, "университетское средство", как он ее называл, не знаю, потому ли, что она применялась полицией при студенческих беспорядках или просто по месту покупки (на Моховой, у здания Университета)". ("Наташку" купил!)
"Свою мачеху все мы ненавидели, причем по мере подрастания наших младших сестер, ненависть усиливалась. Одним из самых любимых наших развлечений было "славить барыню", то есть дикими голосами погромче петь на мотив простонародной песни "Барыня" какие-то куплеты с обязательным припевом "барыня, барыня, ах ты сволочь барыня". Песня эта имела успех у нашей многочисленной домашней прислуги, также не любившей "барыню". Конечно, мы "славили барыню" в отсутствие отца".
"Мы всегда враждовали с бутырскими мальчишками и не хотели иметь с ними ничего общего. Безнадзорность и гнетущая домашняя атмосфера, от которой все мы страдали, имела ту хорошую сторону, что сближала нас, создавая своего рода внутреннюю солидарность перед всем внешним миром, мы держались дружно, "один за всех и все за одного", не выдавая друг друга и не прибегая к жалобам и фискальству. Помню, например, что когда кто-то из наших буржуазных сотоварищей по играм обидел нас, назвав "босоногой командой", я тотчас скомандовал: "Босоногая команда, за мной!" - и вся игра была сорвана уходом большей части участников.
В стенах гимназии был случай, когда один из старших учеников, немецкий барон, начал издеваться над моим братом. Не говоря ни слова, я подошел к нему и, хотя он был сильнее меня и на голову выше, в присутствии всех учеников в большом зале дал ему полновесную пощечину. Он настолько опешил, что растерялся, дал мне отойти, тем дело и кончилось. Только такая братская солидарность и создавала нам сносные условия жизни".
Итак, какую же картину мы имеем?
Дети формируют мнение о себе через свое ощущение того, как их воспринимают родители. Сначала ребенок растет в полноценной семье с любящими родителями. Вдруг умирает мать. Отец забывает о ней, забывается даже, где находится ее могила. У отца "нет культа" любимой женщины:
в силу своего "демократизма", "он дамам к ручке не подходит"; в силу своей практичности, быстро находит замену умершей супруги, потому что необходимо, чтобы кто-то вел большое хозяйство и воспитывал детей, ибо сам глава семьи в частых командировках. На фоне душевной драмы, связанной у детей со смертью матери, строится новая семья с мачехой. Мачеху дети не любят, они проецируют и переносят многие свои опасения, тревоги и гнев на нее, они видят в мачехе человека, похитившего их отца. Они восстают против новых правил, установленных пришельцем. Их воспитывает бонна-немка, в детских душах возникает еще один негативный женский образ с чуждыми им установками и укладом жизни.