Он был твердо уверен, что его поймают. Ждал, когда же тяжелая ладонь полицейского ляжет ему на плечо.
Но его даже никто не допрашивал. Они с Джейни учились в разных школах, вращались в разных компаниях. Ни их родители, ни друзья об их отношениях не знали. Казалось, никто и никогда даже не видел их вместе. Как будто ничего вовсе не было.
Он сказал, что немедленно сознался бы, если бы полиция его допросила. Если бы кого-то другого обвинили в этом убийстве, он бы пошел и сдался. Не допустил бы, чтобы кто-то еще пострадал из-за него. Он не был настолько дурным человеком.
Просто никто ни о чем его не спрашивал, вот он и молчал.
В девяностые годы в новостях зазвучали рассказы о преступлениях, раскрытых с помощью анализа ДНК, и задумался, не оставил ли там крошечную частицу себя – скажем, единственный волос. Но даже если и так, они слишком недолго пробыли вместе и слишком успешно играли в секретность. Его никогда бы не попросили предоставить образец ДНК, поскольку никто и не подозревал, что они с Джейни были знакомы. Ему почти удалось убедить самого себя, что они не были знакомы и ничего подобного не произошло.
А затем миновали годы, время слой за слоем громоздилось поверх воспоминания о том, что он сделал. Порой, шептал он, ему удавалось месяцами чувствовать себя почти нормально, но временами он не мог думать ни о чем, кроме совершенного им убийства, и был уверен, что сходит с ума.
– Это как чудовище, запертое у меня в голове, – хрипел он. – И порой оно вырывается на свободу и неистовствует, а затем я снова его усмиряю. Сажаю на цепь. Понимаешь, что я имею в виду?
«Нет, – подумала Сесилия. – Честно говоря, не понимаю».
– А затем я встретил тебя, – продолжил Джон Пол. – И ощутил в тебе нечто особенное. Глубинную добродетель. Я влюбился в твою добродетель. Как будто я любовался на прекрасное озеро. Как будто ты каким-то образом очищала меня.
Сесилия пришла в ужас.
«Я не добродетельна, – подумала она. – Я однажды курила марихуану! Нам случалось вместе напиваться! Я-то думала, ты полюбил мою фигуру, мое приятное общество, мое чувство юмора, но не мою же добродетель, ради всего святого!»
Он продолжал говорить – судя по всему, ему отчаянно хотелось, чтобы она узнала все до малейшей подробности.
Когда родилась Изабель и Джон Пол стал отцом, он внезапно обрел новое, ужасное понимание того, чтó именно сделал с Рейчел и Эдом Кроули.
– Когда мы еще жили на Белл-авеню, я по дороге на работу проезжал мимо отца Джейни, когда тот выгуливал собаку. И его лицо… Оно выглядело… Не знаю, как это описать. Как будто его терзает ужасная боль и он должен бы кататься по земле, вот только вместо этого выгуливает собаку. И я думал: это сделал с ним я. Я виноват в этой боли. Я пытался выходить из дома в разное время или ездить разными дорогами, но все равно его встречал.
Они жили в доме на Белл-авеню, когда Изабель была грудным младенцем. Воспоминания Сесилии об этом месте пахли детским шампунем и кремом, размятыми грушами и бананами. Они с Джоном Полом были одержимы своей малышкой. Иногда он опаздывал на работу, чтобы побольше времени провести, лежа на кровати с Изабель, уткнувшись носом в ее выпуклый плотный животик, обтянутый белым костюмчиком от «Бондс». Но только и это не было правдой. Он пытался избежать встречи с отцом девушки, которую убил.
– Я видел Эда Кроули и думал: «Ну все, я должен признаться», – продолжал он. – Но потом вспоминал о тебе и малышке. Как я мог так поступить с вами? Как я мог тебе рассказать? Бросить тебя растить ребенка в одиночестве? Я подумывал, не переехать ли нам всей семьей из Сиднея, но знал, что ты не захочешь расстаться с родителями, да и в любом случае это казалось неправильным. Это стало бы бегством. Я должен был оставаться здесь, где в любую минуту мог наткнуться на родителей Джейни, и помнить о том, что сделал. Я должен был страдать. Именно тогда мне и пришла в голову мысль: надо найти новый способ наказать себя, чтобы страдать, не причиняя страданий никому другому. Я нуждался в покаянии.
Если что-либо дарило ему слишком много удовольствия – удовольствия, предназначенного исключительно для него, – он отказывался от этого. Вот почему он бросил греблю. Ему понравилось, и он был вынужден перестать, ведь Джейни никогда уже не сможет грести. Он продал любимую машину, «альфа-ромео», потому что Джейни никогда уже не сможет водить автомобиль.