Он посвятил себя местной общине, как будто судья назначил ему сколько-то часов общественных работ.
Сесилия считала, что его искренне заботят общественные нужды и они с ним в этом сходятся. А на самом деле того Джона Пола, которого она знала, не существовало вовсе. Он был выдумкой. Вся его жизнь была спектаклем: представлением для Господа, чтобы избежать кары.
Он сказал, что с общинными делами все оказалось не так-то просто. Как тут быть, когда ему самому это нравилось? Например, он любил вызываться добровольцем на тушение лесных пожаров: чувство товарищества, шутки, адреналин – так не перевешивало ли полученное им удовольствие его пользы для общества? Он все время это подсчитывал, гадал, чего еще может ждать от него Бог, сколько еще ему придется заплатить. Конечно, он знал, что полностью не расплатится никогда и после смерти, вероятно, отправится в ад.
«Он серьезно, – подумала Сесилия. – Он действительно считает, что попадет в ад, как будто ад – это реально существующее место, а не абстрактное представление».
Он поминал Господа пугающе привычно. Они же были не из таких верующих. Нет, конечно, они были христианами и посещали церковь, но, видит Бог, они же не были религиозными фанатиками. Господь не фигурировал в их повседневных разговорах.
Вот только, разумеется, этот разговор и не был повседневным.
Джон Пол продолжал говорить, и конца этому не предвиделось. Сесилии вспомнилась городская легенда о редком черве, который поселяется в твоем теле. Единственный способ вылечиться состоит в том, чтобы долго голодать, а потом поставить перед ртом горячий обед и подождать, пока червь не учует пищу и медленно, развернув кольца, не всползет вверх по твоей глотке. Голос Джона Пола напоминал этого червя: бесконечная протяженность ужаса, выскальзывающая из его рта.
Он рассказал, что, когда девочки подросли, его вина и сожаления стали почти невыносимыми. Причиной кошмаров, головных болей, приступов депрессии, которые он так отчаянно пытался от нее скрывать, было все то же его преступление.
– Чуть раньше в этом году Изабель начала напоминать мне Джейни, – не унимался Джон Пол. – Что-то в том, как она носила волосы. Я все время на нее смотрел. Это было ужасно. Я представлял, что кто-то причиняет боль Изабель, как я… как я обошелся с Джейни. С невинной девочкой. Мне казалось, я должен был испытать то же горе, на которое обрек ее родителей. Я должен был представлять ее мертвой. Я плакал. В ванной. В машине. Рыдал.
– Эстер видела, как ты плакал – где-то перед твоей поездкой в Чикаго, – заметила Сесилия. – В ванной.
– Правда? – моргнул Джон Пол.
На миг, пока он переваривал это известие, повисла блаженная тишина.
«Ладно, – подумала Сесилия, – мы закончили. Он перестал говорить».
Слава богу. Ее охватило физическое и душевное изнеможение, какого она не испытывала со времени последних родов.
– Я отказался от секса, – снова заговорил Джон Пол.
Ради бога.
Он хотел рассказать ей, что в прошлом ноябре изобретал новый способ себя наказать и решил отказаться от секса на шесть месяцев. Он стыдился, что это не пришло ему в голову раньше. Секс был одним из величайших наслаждений его жизни. Воздержание давалось ему очень тяжело. Он беспокоился, что она заподозрит его в романе на стороне, – ведь он же, ясное дело, не мог сообщить ей настоящую причину.
– Ох, Джон Пол, – вздохнула в темноте Сесилия.
Эта бесконечная погоня за искуплением, которой он предавался все эти годы, казалась глупой, ребяческой, крайне бессмысленной и характерно непоследовательной.
– Я пригласила Рейчел Кроули на пиратскую вечеринку Полли, – добавила Сесилия и поразилась тому, какой невинной дурочкой была лишь несколько часов назад. – Сегодня вечером я подвозила ее домой. Я говорила с ней о Джейни. Мне казалось, я так хорошо…
Ее голос сорвался.
Джон Пол глубоко, судорожно вздохнул:
– Прости меня. Знаю, я уже не в первый раз это говорю. Я понимаю, что это бесполезно.
– Все хорошо, – отозвалась она и едва не рассмеялась над тем, настолько явной была эта ложь.
А потом они внезапно провалились в глубокий сон, будто накачались снотворным.
– Ты в порядке? – спросил Джон Пол теперь. – Ты хорошо себя чувствуешь?
До нее донеслось его несвежее утреннее дыхание. У нее самой пересохло во рту, голова гудела. Она чувствовала себя слабой и пристыженной, словно с похмелья, как будто они вдвоем устроили прошлой ночью отвратительный кутеж.
Сесилия прижала ко лбу два пальца и прикрыла глаза, не в состоянии больше на него смотреть. Шея ныла. Должно быть, она спала в неудобной позе.
– Как ты думаешь, ты все еще… – Он осекся и судорожно прокашлялся, а затем наконец продолжил шепотом: – Ты сможешь остаться со мной?