Сесилия не сразу осознала услышанное. Она не могла проследить связь между «Таппервером» и годовщиной.
– Простите, – пробормотала она.
Почти с исследовательским интересом она отметила, что ее рука заметно дрожит, и осторожно поставила чашку обратно на блюдце.
– Нет, это вы меня простите, – возразила Рейчел. – Не знаю, зачем я вам это сказала. Просто я сегодня много о ней думаю. Даже больше, чем обычно. Порой я задаю себе вопрос, как часто я о ней вспоминала бы, если бы она осталась жива. О бедняге Робе я думаю гораздо реже. Я о нем не беспокоюсь. Стоило бы ждать, что, потеряв одного ребенка, я должна была больше тревожиться за второго, но я не особенно волнуюсь. Разве это не ужасно? Но я беспокоюсь, не случится ли что с моим внуком. С Джейкобом.
– Думаю, это вполне естественно, – заметила Сесилия и внезапно ужаснулась собственной потрясающей дерзости: сидеть здесь, в этой кухне, в обнимку с «Таппервером» и сыпать банальностями.
– Я ведь люблю сына, – пробормотала Рейчел себе в кружку и бросила на Сесилию пристыженный взгляд. – Не хотелось бы, чтобы вы подумали, будто я к нему равнодушна.
– Конечно, я так не думаю!
К собственному ужасу, Сесилия заметила, что треугольная крошка голубого печеньица прилипла к нижней губе Рейчел. Это выглядело ужасающе несообразно и внезапно придало Рейчел старческий вид, как будто она страдала слабоумием.
– Мне просто кажется, что теперь он принадлежит Лорен. Как там говорится? «Сын будет сыном, пока жену не найдет, дочь будет дочерью, покуда живет».
– Я… слышала что-то такое. Не знаю, насколько это справедливо.
Сесилия страшно терзалась. Она не могла сказать Рейчел о крошке на губе. Только не пока та говорит о Джейни.
Рейчел поднесла к губам чашку для нового глотка, и Сесилия напряглась. Наверняка теперь крошка исчезнет. Рейчел поставила чашку. Крошка сдвинулась вбок и стала еще заметнее. Надо что-то сказать.
– Я и правда не знаю, с чего так разболталась, – призналась Рейчел. – Вы, должно быть, думаете, что я выжила из ума! Видите ли, я и впрямь немного не в себе. Тем вечером, вернувшись домой с вашей вечеринки, я кое-что нашла.
Она облизнула губы, и голубая крошка пропала. Сесилия обмякла от облегчения.
– Кое-что нашли? – повторила она.
Затем сделала большой глоток чая. Чем быстрее она пьет, тем быстрее сможет уйти. Чай был очень горячим. Должно быть, вода вскипела как раз перед тем, как Рейчел ее разлила. Мама Сесилии тоже подавала чай слишком горячим.
– Кое-что, доказывающее, кто убил Джейни, – объявила Рейчел. – Это улика. Новая улика. Я передала ее полиции… Ох! О боже, Сесилия, вы в порядке? Быстрее! Идите и суньте руку под холодную воду.
Глава 41
Когда мотоцикл Коннора с резким креном огибал углы, Тесс крепче сжимала руками его талию. Где-то по сторонам мелькали смазанные пятна разноцветного света от уличных фонарей и витрин. Ветер ревел в ушах. Каждый раз, когда они срывались с места на светофоре, у нее в животе что-то волнующе сжималось, как будто она находилась в самолете, отрывающемся от взлетной полосы.
– Не беспокойся, я осторожный, скучный мотоциклист средних лет, – напутствовал ее Коннор, подгоняя на ней шлем. – Я не превышаю скорость. Особенно когда везу драгоценный груз.
Затем он склонил голову, и они легонько стукнулись шлемами. Тесс была тронута этим проявлением нежности и одновременно почувствовала себя глупо. Уж конечно, она слишком стара для перестукивания шлемами и подобных игривых замечаний. Она слишком замужем.
Хотя, возможно, и нет.
Тесс попыталась вспомнить, что делала вечером в прошлый четверг, дома в Мельбурне, когда все еще оставалась женой Уилла и двоюродной сестрой Фелисити. А, готовила яблочные кексы! Лиаму нравилось пить с ними чай по утрам в школе. А потом они с Уиллом смотрели телевизор, держа на коленях ноутбуки. Она подготовила несколько счетов-фактур. Он работал над кампанией «Стоп-кашля». Они немного почитали и отправились в постель. Стоп. Нет. Да. Да, определенно. Они занимались сексом. Быстрым, успокаивающим и приятным, как кекс, ничего общего с сексом в коридоре Коннора, ясное дело. Но это же брак. Брак вообще похож на теплый яблочный кекс.
Должно быть, он думал о Фелисити, пока они занимались любовью.
Эта мысль обожгла ее, словно пощечина.
Он был особенно нежен, когда они занимались любовью той ночью, вспомнилось ей. Казалось, что ее заботливо лелеют. В то время как на самом деле он не лелеял ее, а жалел. Возможно, даже раздумывал, не в последний ли раз они спят вместе как муж и жена.
Боль мгновенно разлилась по всему ее телу. Она подалась вперед так, чтобы приникнуть к Коннору. На следующем светофоре Коннор протянул назад руку и нежно погладил ее по бедру, что тут же отозвалось в ней вспышкой чувственного наслаждения. Боль, причиненная ей Уиллом и Фелисити, обостряла каждое ощущение. Теперь все приятное, вроде виражей мотоцикла и ладони Коннора на бедре, чувствовалось еще сильнее. Вечером в прошлый четверг она вела спокойную, приглушенную, безопасную жизнь. Вечер этого четверга напоминал ей подростковый возраст: изысканно болезненный и остро прекрасный.