Постепенно она притихла и обмякла в его руках, прижимаясь к костлявой впалой старческой груди.
— Всё хорошо, дитя… Как я тебя нашёл? Это чудо… Чудо… — шептал Идан, сидя на земле, и прижимая к себе крошечное тельце девушки.
Она наконец оторвала голову от его груди, и, взяв руками его лицо, внимательно всмотрелась в незнакомые черты. Слёзы текли по лицу Идана оставляя светлые дорожки на впалых щеках, покрытых пылью и грязью.
— Что с тобой случилось, гер друг? — голосом полным боли и сострадания спросила она.
— Я сам до конца не знаю.
— Это чары?
— Думаю, да. Иначе, как это объяснить?
— Гер друг, это всё она? Морин? — испуганно спросила девушка.
Идан молча кивнул головой, не в силах простить себе своё безрассудство и глупость.
— Но как она это сделала? Почему я не постарела?
— Всему виной распущенность и греховность, — обречённо вздохнул Идан. — Платой за минутную слабость будет никчёмная бесславная жизнь в обличье старца.
— Ты возлежал с ней, как с женой? — грустно спросила девушка, стараясь не расплакаться от боли, которую причинял ей этот вопрос.
— Да, дитя. И это было самой большой ошибкой в моей жизни. Но я готов поклясться, что был околдован ею в первый же момент, когда увидел её.
— Ах, гер друг, хотела бы я сказать, что ты не виноват. Но в своей телесной слабости мужчины часто винят женщин.
— Ты права, я сам виноват в том, что произошло… Но ведь с тобой я смог не пойти на поводу у инстинктов, а с ней… Я был просто бессилен…
Клаудия провела тонкой прохладной ладошкой по его щеке, он услышал шуршание своей косматой бороды.
— Не терзайся, гер друг, что сделано, то сделано. Но мы должны это исправить.
— Каким же образом? Убить Морин? Да я дальше своего носа ничего не вижу… — он вздохнул. — И будем честны, я не убийца. У меня не поднимется рука это сделать.
— Гер друг, мне кажется, я поняла в чём тут дело! Это всё часы!
— Но откуда ты знаешь о часах? — удивился Идан.
— Когда она вернулась вечером на своём коне я уже была в особняке. Услышав топот копыт, я выглянула в окно, и увидела, что она одна. Я тихо прокралась вниз, и проследила за ней. Ты бы видел её, она ворвалась в дом, как безумная. И побежала в столовую, где стоят эти часы. На каминной полке, помнишь?
— Помню… — горько кивнул Идан.
— Морин кружилась по комнате, и хохотала, она целовала эти часы, и говорила с ними, будто они живые! Гер друг, я видела их, стрелка бежала слишком быстро.
— В обратном направлении? — уточнил Идан.
Девочка показала направление движения, и Идан устало кивнул.
— С помощью этих часов Морин забрала моё время. Вот же ирония…
— Что, гер друг?
— Я не говорил тебе. Именно ради этих часов я проделал столь долгий путь из Мюнхена.
— Но зачем?
— Я хотел завладеть ими. Но…Получилось, что они завладели мной… Теперь я старый мешок с костями, — плечи Идана поникли, а голова тяжело опустилась.
Клаудия взяла его за плечи своими тонкими ручками, и принялась трясти, будто пытаясь пробудить от кошмара.
— Не сдавайся, гер друг. Мы что-нибудь придумаем.
— Дитя, я не просто выгляжу ужасно. Чувствую я себя также. Моё тело болит от макушки до пяток, а глаза видят не дальше носа. Я старая больная развалина, и скоро мне придёт конец.
— Нет! — она замахала своей милой головкой из стороны в сторону, и светлые кудри водопадом рассыпались по плечам. — Нет! Ты помог мне, а я теперь помогу тебе!
— Я не хочу подвергать тебя опасности. Ты не должна больше ходить в Остхофф, — предостерёг девушку Идан.
— Если ты умрешь, у меня один путь — в мужские постели, — её голос был жёстким и решительным, хоть и чувствовалась в нём горечь и боль. — Скажи мне, что я должна делать? — она поднялась на ноги, и помогла встать Идану.
Слегка опираясь на неё, он стал идти чуть быстрее, чем раньше.
— Может быть мне разбить эти часы? — решительно спросила Клаудия.
— Отец говорил, что они стоят безумных денег, теперь я понимаю почему. Думаю, не стоит их разбивать. Продав их, мы можем оплатить тебе обучение в пансионе для девиц.
— Что еще такое ты придумал? Я хочу спасти тебя, только и всего.
— Проблема в том, что я нищий, дитя, — вздохнул Идан. — Денег отца почти не осталось и максимум, на что я могу рассчитывать, это работа подмастерьем. А если я буду немощным старцем, то я и вовсе не опорой буду для тебя, а обузой.