Её блокнот с арабскими буквами стал изрисованным почти до конца. Она тщательно выводила каждую букву, соединяла их, пыталась выговаривать слова, снова и снова исправляла ошибки. Но чем больше она училась, тем яснее понимала: одних самоучителей и приложений мало. Она мечтала о репетиторе. О настоящем человеке, который бы терпеливо объяснял ей тонкости произношения, который бы слушал и поправлял.
Она даже нашла несколько подходящих курсов — онлайн-обучение, индивидуальные занятия, живые встречи с носителями языка. Она долго рассматривала сайт одного из центров в Баку, читала отзывы, пробовала бесплатные пробные уроки. Но каждый раз её отрезвляла реальность: финансы. Она не могла позволить себе платить по 15–20 долларов за урок. А бесплатные ресурсы были ограничены.
Её мама не понимала, зачем ей всё это нужно.
— Репетитор? Зачем тебе арабский язык, Кира? Ты что, вздумала уехать жить в Саудовскую Аравию?
— Мам, это не…
— Нет, подожди, я серьёзно. Ты сидишь тут, как затворница, всё портишь, школу забросила, друзей не видишь… Это ненормально!
— Я просто… учусь. Это важно для меня, — тихо отвечала она.
— Важно? А нам? Ты вообще с сестрой играла в последний раз когда? У неё же теперь один ответ: «Кира занята». Ты даже на кухню не спускаешься!
— Потому что вы там кричите. Всё время.
— А ты что, Будда? Тебя оберегать надо?
Кира не отвечала. Просто уходила в свою комнату, тихо закрывая за собой дверь.
Однажды, разбирая старые вещи в кладовке в поисках недописанных школьных тетрадей, в которых можно было бы продолжать учёбу, Кира наткнулась на старую коробку с надписью «Не выбрасывать!». Она сразу узнала почерк — её собственный, только детский, с круглыми буквами. Она вытащила коробку, села прямо на полу и стала перебирать содержимое.
Мелкие игрушки, выцветшие фото из начальной школы, блокноты… и вдруг — потрёпанная записная книжка с заломанным корешком. Она узнала её сразу: это был её дневник. Тот самый, который она вела в 11 лет, потом в 13, потом резко забросила. Она не помнила почему. Может быть, потому что ей стало стыдно писать глупости. А может, потому что однажды кто-то подглядел.
Сначала она только листала. Записи были странные, наивные. Где-то она плакалась о ссоре с подругой, где-то восхищалась одноклассником, который дал ей жвачку. Но ближе к концу появились другие строки — глубже, мрачнее. В один момент она даже написала:"Я не чувствую себя живой. Кажется, я пустая. Но если я умру, никто не заметит."
Кира закрыла дневник и прижала его к груди. Было странно видеть себя прежнюю. Странно и страшно. В этой тетради — она, разная, изменчивая, запутавшаяся. Но всё же настоящая. И теперь, в новой жизни, этот дневник стал для неё как напоминание: через что она прошла, к чему пришла.
Она положила дневник на полку, рядом с книгами, которые теперь стали её главными спутниками. Одна из них — старая грамматика арабского, страницы пожелтели, но текст всё ещё был чётким. Кира аккуратно перелистнула первую главу, словно повторяя то, что уже знала. В последнее время всё, что она делала — училась. Училась тихо, упорно, будто прокладывала себе путь сквозь густой лес, где каждый шаг — маленький подвиг. Она вставала рано, чтобы успеть прочесть немного до начала занятий в университете, а по ночам не спала, переписывая слова в потрёпанные тетради.
Однажды она даже подумала о том, чтобы нанять репетитора. Открыла сайт, посмотрела цены. Долго прокручивала анкеты, приглядывалась к лицам — кто-то казался слишком строгим, кто-то наоборот, слишком равнодушным. Один преподаватель показался ей особенно добрым — женщина средних лет с добрыми глазами. «Я могла бы попробовать», — подумала Кира и почти нажала кнопку «Записаться на пробный». Но потом её взгляд упал на цифры: «1500 в час». Она застыла. Столько стоила неделя её питания. Она выключила ноутбук и села в тишине. Чувство безысходности подкралось, как вода под двери во время наводнения — незаметно, но решительно.
И всё же она не сдалась. Скачала бесплатные материалы, подписалась на каналы с уроками, завела еще одну тетрадь — в ней она писала только арабскими буквами. Иногда буквы казались ей чужими, жесткими, но она продолжала. В этом упорстве было что-то особенное. Не просто попытка выучить язык, а шаг за шагом — внутренняя перестройка.
Иногда её день напоминал клетку. Она почти не выходила из комнаты. Еда — в тарелке на подносе, книги — по углам, свет — только от лампы над столом. Родители звали её поесть — она говорила «позже» и не выходила. Сестра заходила в комнату, чтобы просто сесть рядом — Кира молчала. Слова словно потеряли форму, расползлись. Время, проведённое внутри себя, стало казаться ей единственно верным.