Сначала Кира подумала, что та занята. Мало ли что. Но прошло уже два дня. Ни единой реакции, ни прочтений, ни онлайна. И в этой тишине между буквами начинала звучать тревога. Амина всегда писала первой. Даже если ненадолго пропадала — это недолго длилось максимум 5 часов. Это молчание было каким-то другим, чужим.
Кира ходила по комнате с телефоном в руке, словно ожидала, что в следующую секунду он завибрирует, экран вспыхнет знакомым именем. Ничего. В голове начало мелькать всё подряд: может, что-то случилось? Может, она просто забыла зарядить телефон? Или… нет, не стоит думать худшее. Но сердце будто знало больше, чем разум. Оно сжималось.
Она попыталась занять себя. Открыла один из тех сайтов, где раньше вместе с Аминой проходили упражнения по арабскому. Щёлкала по заданиям рассеянно, взгляд скользил мимо букв. Весь смысл был в том, чтобы делать это вместе. А теперь... Словно исчезла часть опоры. Её маленькая подруга с большим сердцем и глазами, в которых всегда отражалась уверенность.
Скоро вечер, а Амина всё так же молчит. Кира лежит на полу, подложив под голову подушку, и смотрит в потолок, где отблески фар медленно ползут по белому гипсу. «Где ты, Амина?» — спрашивает она шёпотом, но ответа нет.
Прошёл один день. Потом второй. Амина не появлялась в сети.
Сначала Кира подумала, что та просто занята. Может, дела, школа, родители — у неё ведь совсем другой ритм жизни, на два года младше, всё ещё в системе, где расписание диктует звонок. Но на третий день началось то, чего Кира боялась сама в себе: тревога. Та самая, липкая, сковывающая горло, превращающая любое безобидное молчание в знак беды.
Она открывала чат, раз за разом перечитывая их последние сообщения. Голосовые. Смайлы. Те добрые, немного колкие реплики Амины, в которых ощущалась не просто подростковая дерзость, а ясность — будто в ней жила взрослая женщина, умудрённая чем-то старше возраста. Кира вспоминала, как слушала эти голосовые в наушниках, поздно вечером, лёжа на кровати, с полузакрытыми глазами, улыбаясь сквозь усталость. Она говорила правильные вещи. И они нужны были Кире.
Их беседы стали для неё якорем — возможно, единственным настоящим после ухода Лены. С Аминой было проще — никакой боли в прошлом, никакой вины. Только настоящее. И когда это настоящее исчезло, пустота стала ощущаться особенно остро.
Кира в сотый раз перешла в мессенджер. "Была в сети: 3 дня назад." Сердце неприятно кольнуло. Неожиданно в голову стали лезть всякие глупости: может, что-то случилось? А вдруг с ней обошлись несправедливо дома? Или — и это пугало сильнее всего — Амина просто передумала общаться. Устала. Поняла, что Кира ей неинтересна. Таких вещей раньше Кира не допускала, но теперь они навязчиво шептали ей в ухо.
Она сидела у окна, глядя в пасмурное небо, где тучи медленно двигались, как мысли, что никак не желали рассеяться. Где-то внизу во дворе кричали дети. А в ней будто всё стихло. Мир стал тише без этих утренних или вечерних переписок, без Аминкиного “ассаляму алейкум, как ты, сестра?”, без спонтанных аудио, в которых звучала не просто забота, а какая-то светлая близость, будто они знали друг друга целую жизнь.
Тревога постепенно уступала место ощущению одиночества. Именно тому, которое Кира научилась прятать за экранами, наушниками, учебными тетрадями и даже молитвами, которые она всё чаще повторяла про себя, хоть ещё и не была до конца уверена, как правильно. Ей было тяжело без этой ниточки связи. И впервые за долгое время Кира осознала, что нуждается в ком-то — искренне и по-настоящему.
***
На четвёртое утро, когда Кира уже окончательно потеряла надежду и чувствовала, будто от неё отрезали единственную тонкую нить, в телефоне раздался короткий звук — уведомление. Сердце сжалось. Она подскочила с кровати, как от удара током, и схватила телефон. В чате — зелёная точка. Амина была в сети. И сразу же — сообщение.
Амина:Ассаляму алейкум, Кира! Прости меня, пожалуйста. У нас внезапно всё поменялось — мама отвезла меня в деревню к бабушке, у неё проблемы со здоровьем. Там совсем нет интернета. Только сейчас вернулись. Прости, что не предупредила — всё было в спешке.
Сердце Киры дрогнуло. Словно что-то внутри потеплело — но и заныло одновременно. Это было облегчение, переплетённое с неожиданным уколом стыда.