Кира резко схватила один из листов, свернула в ком, бросила в стену. Потом второй. Потом третий. Но бумага не умеет страдать. Она падает и лежит.
Слёзы пошли неожиданно. Беззвучно. Просто текли, оставляя влажные следы на щеках, на документах, на её футболке. В какой-то момент она прижала к груди паспорт и прошептала:
— Ну почему?.. За что?..
Но ответа не было.
Только тишина в крошечной комнате и одиночество, которое теперь звучало громче, чем всё остальное.
Она тихо всхлипывала, сидя на полу, окружённая бумагами, как доказательствами собственной неуместности. И всё, что она могла — это вытереть лицо рукавом и снова поднять глаза на обложку паспорта. Российский. Тот самый, который должен был быть пропуском, а оказался границей.
Ночь подкралась незаметно. В комнате по-прежнему царила полутемнота, только с улицы доносился приглушённый шум машин и редких голосов. Слёзы перестали литься, но веки налились тяжестью. Кира всё ещё сидела на полу, опираясь спиной о край кровати. Пространство вокруг было разбросано: документы, вещи, влажные салфетки.
Она дышала тяжело, как после долгого бега. Сердце то замирало, то билось резко. Она смотрела в одну точку — на серую штору, колыхающуюся от сквозняка, — и чувствовала, как её сознание медленно плывёт. Сначала казалось, что она просто закроет глаза на минуту. Но сон пришёл быстро, почти как удар — не мягкий и ласковый, а глухой, отрешённый. И утащил её.
…Во сне всё было иначе. Она стояла под ярким солнцем, в белом платье, босиком, на горячем песке. Лёгкий ветер играл её волосами, и она улыбалась, не зная почему. А потом — он. Эмир.Он шёл к ней с лёгкой походкой, в простой светлой рубашке, с глазами, в которых было небо. Он не говорил ни слова — просто подошёл, обнял, и Кира растворилась в этом жесте. Как будто всё было правильно. Как будто никакой боли никогда не существовало.
Они сидели на высоком холме, под ними — город, а над ними — звёзды. Он смеялся, показывал на небо, говорил ей что-то на своём языке, и она отвечала, ловко, уверенно, легко. Казалось, она всегда знала этот язык. Он касался её руки, смотрел в глаза, а она чувствовала себя нужной, понятой.— Я ждал тебя, — шепнул он.— Я пришла, — ответила она.
Во сне не было ни документов, ни пограничников, ни слёз. Там были только они двое.Среди звёзд. Среди света.
Но свет вдруг начал тускнеть. Ветер усилился. Звёзды начали исчезать одна за другой, как будто кто-то выключал их. Он медленно отпускал её руку.— Нет, не уходи, — прошептала она.Но он смотрел с грустью, как будто не мог ничего изменить. Как будто знал, что сон кончается.
И он действительно кончился.
Кира проснулась резко, с сжатыми пальцами и тихим всхлипом. Сначала не поняла, где она. В комнате было темно, только мигающий огонёк зарядки на полу и тонкий рассвет за шторой напоминали: она здесь. В Москве. Одна.
Сон таял, как дым. Но объятия Эмира всё ещё будто оставались на плечах.
И именно это — ощущение, невыносимо тёплое — стало ещё одной болью в её груди.
***
Эмир
"Словно кто-то вырвал страницу, на которой должна была начаться новая глава."
Я стоял на парковке у терминала, в руке сжимал телефон. Проверял экран каждые двадцать секунд. Сердце билось как сумасшедшее.Она должна была уже пройти, выйти, написать. Мы ведь считали часы.
Я знал, в каком она будет пальто. Представлял, как она улыбнётся. Я даже репетировал, как скажу ей «добро пожаловать».Я даже думал… купить для неё цветы.Но всё это оставалось у меня в голове.
Прошёл час. Потом второй. Я написал ей.«Где ты?»Не было ни галочек, ни ответа. Я звонил — сначала было «идёт вызов», потом звонок сбросился. Просто сбросился.И я понял: что-то не так.
Когда она всё-таки ответила, заплаканная, сорванным голосом, и сказала, что её… отправили обратно…Я не сразу понял смысл слов.Мозг будто отказался их принять.
Я стоял, глядя на яркие огни терминала, а перед глазами медленно темнело.Так близко. Она была так близко.Но какая-то строчка в её личном деле — та, о которой она не рассказала — развернула самолёт обратно.И даже я не мог ничего изменить.
Я провёл всю ночь, будто на автопилоте. В ушах звенело. Потом закрылся дома, не отвечал ни друзьям, ни родным. Лишь смотрел в потолок.Не знал, что чувствовать. Злость. Печаль. Безысходность. Всё вперемешку.
Учёба пошла наперекосяк. Я сидел в аудитории и смотрел в тетрадь, в которой были одни пустые страницы. Преподаватель задавал вопросы — я не слышал их. Я слышал её голос. В слезах. В отчаянии.И свою собственную беспомощность.