Я хотел что-то сделать. Убедить кого-то. Полететь туда сам.Но пока не мог даже думать.Я просто жил. День за днём. Как по инерции.
Я вспоминал, как она смеялась в видеозвонках. Как показывала мне книги, как рассказывала, что учит язык.Как говорила, что приедет.
И она действительно приехала. Только не ко мне.
Не в тот город. Не в ту страну. Не на ту сторону границы.
Я чувствовал, что теряю её. Что что-то хрупкое — вот-вот разобьётся.Но знаешь, что самое страшное?
Я не знал, как её удержать. И боялся, что если буду слишком давить — она исчезнет совсем.
вдруг у неё вообще пропадет интерес, вдруг она больше не позвонит?
«Вдруг у неё вообще пропадет интерес? Вдруг она больше не позвонит? Вдруг она слишком сильно расстроилась?»
мысли крутились в моей голове, Я расстроился, я так ждал её, представлял как представлю своей семье, надеясь что её примут, купил для неё любимые сладости
Незваный, но не чужой
Каждый день был похож на предыдущий. Утром Кира просыпалась позже обычного — иногда в десять, иногда даже ближе к полудню. Ночью сон приходил урывками: она то ворочалась, то мерзла под тонким покрывалом, то задыхалась от духоты. В номере было тихо, слишком тихо, но при этом она чувствовала постоянное напряжение, будто мир за стенами поджидает, чтобы напомнить: ты проиграла.
Кира со всех сил старалась не думать об этом. Просто... существовала.
она почти перестала учиться. Всё казалось бессмысленным. открывая тетрадь по арабскому и, едва дочитывая до второго предложения, клала её обратно. Язык, который раньше вдохновлял, стал как будто далёким — как человек, к которому ты не можешь добраться.
Азербайджанский? О, на нём Кира уже почти говорила свободно. Но теперь он звучал как шутка. она покупала еду, считая каждую копейку, и спрашивала себя: «А зачем тебе теперь азербайджанский, если туда тебя не пустили?»
Она ела дешёвую лапшу в пластиковых контейнерах из круглосуточных ларьков. Один раз зашла в небольшую бургерную — и ушла оттуда с каким-то стыдом: слишком громко, слишком людно, слишком чуждо. Несколько раз покупала что-то горячее в маленьком магазине на углу — там, где продавец всегда сонный и никогда не спрашивает, нужен ли чек.
Еда была однообразной. Иногда позволяла себе что-то «вкусное», вроде пирожка с картошкой или пиццы за 99 рублей, и это становилось событием дня. Кира не жаловалась. Просто... жила.
Иногда она садилась у окна в холле. Смотрела, как бегут машины, как идут люди. она почти не переписывалась ни с кем — отключила уведомления. Не потому что злилась, просто не хотела ничего слышать. Даже знакомые звуки стали раздражать.
Однажды она просто стояла в супермаркете десять минут, не зная, что взять. В голове крутилось: тебе хватит только на два дня. Или на три, если сэкономить. Если не есть днём, может, получится растянуть на четыре…взяла булочку, пачку плавленого сыра и яблоко. На кассе посмотрела на чек и снова почувствовала, как сердце съеживается.
Иногда Кира спала по шестнадцать часов подряд. Сон стал для нее чем-то вроде убежища. Там не было тревог, не было границ, паспортных проверок и голосов, которые холодно говорят: «Вы не можете остаться здесь». В сне она была свободна. Но просыпаться — это как падать обратно в серую, крикливую реальность.
так прошли недели после заселения в отель. И однажды утром кира просто села на кровать и долго смотрела в пол. Без эмоций. Как будто тело знало всё раньше нее.
Деньги заканчиваются. Надо уходить.
она открыла сумку, достала остатки наличных, пересчитала. Хватит на пару дней. На проезд до дома и немного еды. она достала телефон, открыла карту и нашла расписание электричек. Потом выключила экран. Положила телефон рядом и села обратно на кровать.
Глаза защипало. Не от боли. От стыда. она под нос прошептала себе:— Ну вот и всё.
она не плакала. она просто смотрела в потолок, чувствуя, как тяжелеет грудь. Казалось, даже стены отеля дышали усталостью. ***
Серое московское небо давило низкими облаками, будто отражая внутреннее состояние Киры. На плечах — рюкзак, в руке — почти пустой кошелёк и сложенная пополам билета на электричку. Она шла быстро, глядя прямо перед собой, будто любое замедление может заставить её передумать и рухнуть прямо здесь, на тротуар, в одиночестве, растерянная и пустая. Через плечо падала теплая куртка, которую она надела, не думая, — просто чтобы не замёрзнуть в этом холодном утре.
Прошла почти неделя с момента её возвращения из Баку. шесть длинных дней, наполненных тишиной гостиничного номера, дешевой уличной едой, бесконечным пересмотром билетов, молчаливым отчаянием и сном — длинным, тяжёлым, как будто тело само пыталось спрятаться от реальности. Она не жаловалась. Она не плакала. Но каждый шаг сегодня отдавался внутри тяжестью: это конец. Конец её попытке, её мечте, её дороге.