— Кира?!
— Мам… — почти прошептала девушка.
Эмир тут же шагнул вперёд, опустив голову в лёгком поклоне:
— Здравствуйте. Простите, что поздно. Меня зовут Эмир. Я…близкий друг Киры. Можем мы…?
Он не договаривал, не торопил. Голос был вежливый, глубокий, ни грамма вызова. Просто честность. И лёгкая, почти невидимая тревога.
Из коридора выглянул Володя Ясенев, и, увидев дочь, лишь коротко выдохнул:
— Вот это встреча...
— Заходите, заходите,» — наконец сказала Ольга, чуть отступая. — Поговорим, раз уж вы…
В гостиной на несколько минут повисло напряжённое молчание. Кира пошла в свою комнату, как во сне, — только пятками касаясь пола. Воздух пах прежним: порошком, книгами, теми самыми шторами, которые она когда-то ненавидела. А теперь они пахли домом.
Она села на кровать, провела рукой по покрывалу, уткнулась лбом в колени. "Я дома. Я дома."
Тем временем, на кухне, Эмир сел напротив родителей. Его осанка была выпрямлена, плечи ровные, взгляд — твёрдый, но уважительный. Он не прятал рук под стол, не игрался с телефоном, не нервничал показно. Только иногда говорил, чётко и прямо:
— Я понимаю, что всё это... неожиданно. И я бы очень хотел поговорить с вами откровенно. Я приехал из-за неё. Потому что знал, она ждет..
Ольга долго смотрела на него, будто пытаясь найти фальшь. Но её не было.
— Вы — кто ей?
— Пока — никто. Но надеюсь быть кем-то, если вы позволите. Или хотя бы не запретите.»
Володя усмехнулся, тяжело положив руки на стол:
— Звучит как из кино. Ты хоть понимаешь, через что она прошла?
— Отчасти. Но я здесь не за тем, чтобы доказывать. Я здесь, чтобы быть. Чтобы вы знали — она не одна. Никогда больше.
Кира не слышала этих слов. Она сидела, прижимая подушку к груди. Слушала тишину своего дома, пытаясь услышать хоть кусочек их разговора. Но слышала только тик-так настенных часов и еле заметный шум чайника.
Её сердце билось часто. Слишком часто. Она боялась — боялась, что всё сорвётся, что родители снова будут кричать, что Эмир уйдёт… или что она сама сбежит первой.
Но ничего не срывалось. Напротив. Когда спустя полчаса Ольга зашла в комнату с чашкой чая и сказала:
— Выходи. Всё в порядке. Он… нормальный.
— Кира расплакалась. Просто, без причины. Как будто отпустило.
Именно в тот вечер, сидя на кухне, снова в родном доме, с родителями и Эмиром, она впервые почувствовала, что, возможно… всё действительно только начинается
***
На кухне было тепло не только от пара, поднимающегося над блюдами, но и от странного, тихого мира, который вдруг установился между всеми. Это не был уют — скорее, осторожная попытка этого уюта, как будто все за столом только учились заново быть семьёй, но старались.
Ольга ловко нарезала хлеб, пока Эмир стоял у плиты с малюткой на руках — Кира не поверила своим глазам, когда он совершенно спокойно подхватил сестрёнку, как будто держал её всю жизнь. Мама сначала хотела возразить, но, увидев, с какой лёгкостью он её укачивает, немного успокоилась.
— Побереги спину, тяжёленькая уже.
— Она — как перышко. В Азербайджане мы таких малышей называем ‘гёзэл’. Красавица. — улыбнулся Эмир, качая девочку с такой мягкой нежностью, что даже Володя на секунду прекратил жевать.
Кира сидела рядом с мамой и сестрой, тихо наблюдая за всем, будто боялась моргнуть и потерять этот момент. В комнате витал запах домашнего картофельного рагу, свежих овощей, хлеба
Шестилетняя сестра Киры — Аня — сидела напротив Эмира и таращилась на него с таким неприкрытым изумлением, будто он был супергероем. Она игралась с соломинками, крутя их пальцами, но не отводила глаз от парня, особенно когда он говорил с ней мягким тоном:
— Ты художница? Нарисовала котёнка?
Аня робко кивнула, показывая свой рисунок. Эмир похвалил, девочка запрыгала от восторга.
Но не все были столь доброжелательны.
Младший брат Киры — десятилетний Лёва — сидел насупившись. Он то пинал ножкой ножку стола, то демонстративно ронял ложку, то вообще отказывался есть.
— Ты почему ничего не кушаешь? — строго спросила мама.
— Потому что... — пробормотал Лёва, бросив взгляд на Эмира. — Потому что мне не нравится он. Он слишком взрослый.
За столом повисла напряжённая пауза, но Эмир легко рассмеялся.
— Ты прав. Я — старик. Уже двадцать.» — сказал он с театральной тяжестью в голосе, — «Когда тебе двадцать, ты уже не можешь делать сальто, есть мороженое в десять вечера и играть на приставке без боли в спине.