Вечером после сражения Наполеон обошел часть поля битвы. Он задумчиво осмотрел трупы, нагроможденные около рощицы, откуда стреляла прусская артиллерия. Его поразил номер полка.
— Из тридцать второго! — воскликнул он. — И опять из тридцать второго! Сколько их уже пало в Италии, в Египте, в Германии, везде… О, храбрецы! — взволнованным голосом сказал он Раппу, своему флигель-адъютанту. — Каким чудом еще остались люди в этом непобедимом полку! — И император, остановившись, снял шляпу, пустив лошадь шагом, отдавая таким образом последнюю почесть храбрецам 32-й полубригады, солдатам Аркольского моста и Маренго, а затем продолжал свой обход.
При въезде в деревню Ауэрштадт находилась маленькая ферма, около которой по всем признакам разыгралось жаркое дело, если судить по количеству трупов, разбросанных повсюду, и по количеству ломаного оружия, усеявшего весь лужок и садик у фермы. Перед дверью риги, тщательно запертой, император заметил силуэт какого-то худого великана, который, казалось, стоял на часах. Под мышкой этот великан держал длинную палку.
VI
Наполеон пришпорил лошадь и, подскакав к странному часовому, спросил:
— Какого черта ты здесь делаешь, тамбурмажор?
Тамбурмажор, вытягиваясь во весь свой рост, взял палку, искусно повертел ею в воздухе, подбросил кверху, подхватил на лету и, взяв ее к плечу, словно солдат, отдающий честь ружьем генералу, ответил:
— Ваше величество, я жду подкрепления!
— Ба! Да я тебя узнаю! Ты — тамбурмажор моих гренадеров и зовут тебя ла Виолетт?
— Да, ваше величество, это я самый! Я нахожусь в пути на Берлин, как вы, ваше величество, изволили приказать.
— Хорошо, успокойся, мы идем на Берлин, братец! Теперь дорога открыта, — улыбаясь, ответил император. — Но о каком подкреплении ты говоришь?
— Ваше величество, не могу же я один увести с собой всех моих пленников.
— Твоих пленников? Каких пленников? — спросил заинтересованный Наполеон.
— Да тех самых, которых я взял в плен. Они там, в риге. Я запер дверь и жду.
— Ты захватил пруссаков в плен? Ты?
— Да, ваше величество, целый эскадрон! Я был тут неподалеку с моими барабанщиками. Тут я и увидал спешившихся красных драгунов, которые удирали во все лопатки. Я и предложил им сдаться. Они послушались. Подумали, наверное, что за мной идет целый полк, вот и сдались. Тогда я запер их там. Вот как это все произошло, ваше величество!
Один из офицеров свиты во время разговора императора с тамбурмажором прошел в ригу, а затем, явившись обратно, доложил Наполеону, что тамбурмажор говорит сущую правду: шестьдесят красных драгунов, бросив оружие, сдались на милость победителя, прося оставить им жизнь.
Наполеон, восседая на лошади, приходился почти на уровне лба ла Виолетта.
— Подойди-ка сюда, — сказал он ему тоном, доказывавшим великолепнейшее расположение духа, схватил ла Виолетта за ухо и больно оттрепал его.
Ла Виолетт сдержал крик боли: очевидно, император был чертовски доволен, раз трепал его за ухо с такой силой!
— А, так ты, какой-то там тамбурмажор, позволяешь себе брать военнопленных?… Ну ладно же, погоди! Я тебя проучу за это! — Император возвысил голос и крикнул: — Рапп, подойдите сюда!
Рапп подъехал. Наполеон быстро отцепил с его груди крест Почетного легиона и, протягивая остолбеневшему ла Виолетту, сказал ему:
— Тамбурмажор ла Виолетт, ты — герой. Отныне ты будешь носить знак своего геройства. Рапп, прикажите направить этих пленников в Иену! — И, не дожидаясь выражений благодарности новопожалованного дворянина, остолбеневшего от неожиданности, Наполеон пришпорил лошадь и галопом помчался заканчивать осмотр поля битвы.
Ла Виолетт, опершись обеими руками на палку, задумчиво рассматривал крест, сверкавший на его груди. Он пробормотал глубоко взволнованным голосом:
— Так, значит, я не трус, а герой? Это я-то? Ну, полно! Однако это сказал сам император… — Он прибавил, энергично размахивая палкой: — Однако это так. Теперь остается только доказать императору, что он не ошибся. О, когда же я буду иметь честь разбить себе череп за него? — И ла Виолетт, отчаянно размахивая палкой, словно командуя целой армией невидимых барабанщиков, добежал до своего лагеря с криком: — Господи! Да где бы мне найти еще пруссаков, чтобы разнести их вдребезги?